Friday, June 30, 2017

фейсбучное, разное/ from FB, misc

Olga Sedakova // October 28, 2016 •
«Дунайские элегии» Рильке! О них говорил Дм. Быков вчера по радио. И говорил, что они непереводимы. «Дунайские», несомненно, непереводимы. А «Дуинские элегии» переводили много раз. Существует их перевод, сделанный в лагерях (потому что Рильке очень любили в русских просвещенных кругах). Внимательный читатель поймет из этих переводов никак не меньше, чем из переводов Данте или Бодлера. А что стихотворный перевод вообще с оригиналом не сравнится, что об этом говорить. Много я могу терпеть, но «Дунайские элегии» меня добили.

Vladimir Alikin // December 12, 2016
Вчера в Ашане стою с тележкой (Света пошла искать альбомы для рисования – их из-за новогодних товаров куда-то перепрятали). Рядом пристроился мужик иностранного вида – одет как опрятный бомж (сразу видно, что мнение туземцев его не то, что не интересует – он их не замечает), выражение глаз свободолюбивое, даже либерально-демократическое.
«Англо-сакс» - подумал я, и не ошибся.
К нему подошла женщина лет на 20 моложе, причём одета так, что видно, что её-то отношение окружающих очень даже волнует (русская потому что). Принесла нарезанную запечатанную булку хлеба. Он взял в руки, посчитал кусочки и говорит:
- We need bread for breakfast for a week. There are more than 7 pieces!
(нам надо хлеб для завтрака на неделю, а здесь больше 7 кусочков!)
Женщина улыбнулась, произнесла что-то типа «Ну, котик…» и положила хлеб в корзину.
--------------------------------------------------------------------------
Мужик побрёл, уныло толкая тележку и думая: «Варварская страна! То ли не знают, сколько дней в неделе, то ли считать не умеют…».
На лице женщины читалось: «Урод, блин! Ладно, потерплю ещё – может, в Европу уедем».

Andrey Loshak // 02-01-2017 • Moscow, Russia •
Похмельная Москва очень милая. Вчера часов в 11 вечера на бульварах видел, как пузатый дядька с радостным возгласом: «О, я его узнал!» взбежал на ступеньки к памятнику Есенина, растопырил руки и во весь голос запел «На московских изогнутых улицах». Пел он не очень умело, но громко и с большим чувством. Его спутница, дама средних лет, выглядела смущенной - импровизация явно застала ее врасплох. Проходившие мимо люди - вездесущие хипстеры, влюбленная киргизская парочка, буржуазное семейство с коляской, компания подвыпивших мужиков - останавливались и с улыбками слушали. К словам: «Я читаю стихи проституткам и с бандитами жарю спирт» у памятника образовалась уже приличная толпа. Когда песня закончилась, раздались громкие аплодисменты и крики: «Браво! Давай еще!». Мужики трясли бутылкой виски и предлагали немедленно с ними выпить. Дама, уже ничуть не стесняясь, обняла толстяка за шею, поцеловала в губы и сказала с гордостью: «Какой ты у меня молодец!»

Michael Baru - February 1 2017
Вчерашний день смотрел кино «Братья Карамазовы», а сегодня «Станционный смотритель». Я так думаю, что если «Братьев Карамазовых» даже и не читать, а просто положить под подушку, то всю ночь кошмары будут сниться, а на утро встанешь весь разбитый и с ужасной головной болью. Другое дело «Станционный смотритель». Его можно и читать перед сном, и просто держать в руках, да хоть к душевной ране приложить в раскрытом виде – уврачует. Ей-богу уврачует. Потому как Александр Сергеич наше всё, а Федор Михалыч наше не приведи Господи.

(на фото - одно из забавных совпадений моего fb newsfeed'а)

Алена Солнцева // 12-02-2017 •
Поделитесь, как вы справляетесь, как расстаетесь с вещами?
Выбрасывала сегодня коробку от конфет, вспомнила, как берегли их в детстве моем. Хранили потом в них письма. Тоже вот странно теперь: письма! В бумажных конвертах! В коробке от конфет!
Или вот банка жестяная от какао: в ней на даче хранили сахар зимой, от мышей. Да я до сих пор не могу выбросить жестяную коробку из-под чая: везу в деревню, там или под шурупы или под окурки, удобнее на ветру, чем пепельница.
Я уж не говорю про одежду. Я очень редко что-то покупаю, терпеть не могу магазины, но все же иногда случается, зайдешь после кино и выйдешь с какой-нибудь кофточкой...Чаще, правда, вещи приплывают в виде подарков от подруг.
И в результате у меня таки есть вещи, лежат в шкафах, на антресолях, на даче, такие приличные, хорошего качества, ну как с ними расставаться. Дочь у меня мелкая, хотя она кое-какие мои шмотки носит, те, что я до ее рождения покупала, когда была худая.
Да, моя одежда имеет возраст, в среднем лет десять-пятнадцать, а что, выбрасывать? И, знаете, сложно расстаться с юбкой, которая помнит тебя юной девушкой! Ну не юной, но еще полной надежды....
Я знаю, что вещи можно отдать бедным, хотя, мне кажется, они уже и не возьмут. Вопрос не в том, куда отдать, а в том, как расстаться, оторвать от сердца, принять страшное решение: Прощай, дорогой мой сарафан, прощай навсегда!!!

Ludmila Yankovich
Справка о настоящем доме Канта. Почти сразу после смерти Канта его дом был продан некоему купцу под пивной ресторан. (Кант, кстати, презирал пиво). А спустя 90 лет дом Канта был и вовсе снесен. На его месте появился магазин дамских шляпок. В 1924 году, в год 200-летия со дня рождения Канта, на шляпном павильоне появилась мемориальная доска: «На этом месте стоял дом, в котором Иммануил Кант жил и учил с 1783 по 1804 год». Сейчас в Калининграде в Кафедральном соборе есть Музей Канта, только с домом Канта он никак не связан.
Теперь о доме на фото. «Домиком Канта» называют заброшенный дом в поселке Веселовка (бывший Юдшен). Он построен в конце 19-го века на месте снесенного (по другой версии сгоревшего) «Дома пастора», в котором бывал молодой Кант, зарабатывая репетиторстом в семье пастора Даниэля Эрнста Андерша. Сейчас дом получил статус объекта культурного наследия, выделены немалые деньги на его реставрацию. Будем надеяться, что их не разворуют, поскольку выделены они из резервного фонда Президента РФ.
Вот такая история, возможно, никому не интересная. Извините за занудство.

Andrey Malgin // 02-03-2017
Советская пропаганда нас учила, что улыбаться незнакомым людям - нехорошо. В репортажах с Запада улыбки высмеивались и осуждались: «дежурная улыбка», «фальшивая улыбка». Дескать, все это притворство, а на самом деле человек человеку волк.
И вот они все-таки сумели вырастить «новую историческую общность - советского человека». Человека, который улыбается только в темноте, в кинотеатре, когда смотрит фильм Л. Гайдая.
И эта историческая общность никуда не делась. Постсоветское поколение точно такое же, и все последующие будут такими же. Врожденная подозрительность, необъяснимая злоба к окружающим, готовность в любой момент дать отпор первому встречному. Никогда не знаешь, когда ты наткнешься на шип, выпущенный совершенно незнакомым человеком.
По этому признаку homo soveticus легко распознавался (и распознается) за границей, и эта черта бросается в глаза каждому, кто сейчас приезжает на родину после долгого отсутствия.

Svetlana Mironova - March 6 2017
публикаторы пишут, что в 90-х Е.Ш. [Елена Шварц] вела в записной книжке ежегодные списки стихотворений, и некоторые из них так и не были обнаружены в архиве - возможно, они сгорели в пожаре 2003 года. шла домой и думала, где сейчас эти сгоревшие стихотворения. может ли быть, что ты умерла? - вот что человек после смерти находится нигде, это мне нетрудно представить, а со стихами не получается: раз они уже написаны, то где-то всё-таки должны существовать.

Ivan Tolstoy// 07-03-2017
Что-то я замироточил. Надо поскорее в аптеку. Чертовы сквозняки в аэропорту. А на носу неотложная радиопрограмма.

Denis Dragunsky // 20-03-2017
ДАТЕЛЬНЫЙ ПАДЕЖ.
На Спиридоновке, в скверике, стоит статуя задумчивого мужчины с романтической шевелюрой и большим носом.
Мимо проходят две девушки. Одна читает:
- «Александру Блоку». Румын, наверное. Или молдаванин. Видишь, курчавый какой.
- Да. Вроде тут ихнее посольство рядом.

Yan Kaganov // 09-04-2017 •
За столами с остывающей невкусной едой сидели гости, уткнувшись в смартфоны. Они читали электронные письма и френдленты, молча горячо с кем-то спорили, лайкали в Инстаграме свежие фотографии невесты с церемонии бракосочетания, слали смс-сообщения оставленным дома детям, украдкой в полутьме фотографировали соседей и тут же выкладывали нечёткие фотографии в фейсбук. Где-то неподалеку гремела умца-умца, и под неё одиноко веселились жених и невеста. Их танец снимала на смартфон мама невесты, одновременно оповещая город, мир и фейсбук о том, что она is live, и гости, не вставая со своих мест и не отвлекаясь от жарких дискуссий с мерзавцами и ренегатами, лениво наблюдали за танцем молодых в нижнем углу экранов своих мобильников. Свадьба удалась на славу!

Mary Cafel // 12-04-2017 •
Слушайте, а чего квесты все эти модные какие-то не про то? Какие там зомби, какие детективы. Квесты должны быть актуальные: получи медсправку на права, если ты не москвич. Попади на приём в ФМС в предписанные регламентом сроки по месту проживания.
И сюжеты должны быть реально адреналиновые: что-то накрылось в сдаче отчётности и теперь нельзя отправить электронным путём, а надо идти в отделение Почты России, у вас есть 2 часа. ФМС потеряла ваши паспортные данные, ваш паспорт недействителен, а вам нужно лететь в командировку.
И вместо каких-то там Зарниц никому не нужных проводить для детей игры «Камеральная проверка», «Оспорь штраф», олимпиада могла бы быть «Посчитай, сколько доширака ты сможешь купить на доходы от малого бизнеса, если заплатишь налоги» или, скажем, «Встань в очередь на детский сад по месту жительства». Последнее вообще актуально, в целом где-то в школе и надо начинать. Это же бередит душу. Готовит к взрослой жизни.
Лучший мировой опыт, опять же, воплотим, в привычной форме, потому что, как известно, суровые годы и далее по тексту.

Igor Sakhnovsky // 18-04-2017
Вчера исполнилось 120 лет моему любимому писателю.
«Жизнь не имеет другого смысла, кроме того, какой мы ей придаём».
Торнтон Уайлдер [(Thornton Niven Wilder, 1897—1975) — американский прозаик, драматург и эссеист].
Ludmila Yankovich «Есть земля живых и земля мертвых, и мост между ними – любовь, единственный смысл, единственное спасение».

Lora Beloivan // April 19 2017 • Tavrichanka, Russia •
Были сегодня с Казимировой на похоронах одной старенькой старушки, без месяца 95 лет. Меня поразило, насколько в гробу лежал не человек, но птичка. Удивительное, грустное и прекрасное превращение.

Ekaterina Phyodorova // 26-04-2017
Так странно, мне сорок, а я совсем не чувствую возраста. Конечно, изменения есть. Сейчас я знаю себя лучше, чем в 17 лет. Опустившиеся веки, двое детей, килограммы привычек, притормаживающие былую подвижность. Что еще? Алкоголизм и стала бояться летать на самолетах. Вот и вся разница. Внутри я все та же, что и в юности.
Мне кажется, возраст – это самая условная, самая зыбкая категория в оценке человека. Когда я смотрю на себя в зеркало, меня расстраивают не новые морщины, а несоответствие облупившейся картинки и непочатого содержания. Под поехавшим фасадом скрывается сочный розовый младенец, взгляд которого только-только начал приобретать осмысленность.
Теперь меня не удивляет, что на иконе Успения Христос держит в руках душу Богородицы - новорожденную запеленутую малышку. Похоже, мы и в самом деле не меняемся.
Чтобы понять, что ты на всю жизнь останешься молодым, необходимо состариться.

Катя Пицык - May 11 2017 •
Говорили с Машей недавно о чем-то таком серьезном, о равенстве страха перед лицом смерти у плохих и хороших, о мере сочувствия к тем и этим, о праве на это сочувствие, о людях в падающем самолете, об уникальном, непостижимом качестве их одиночества, о том, что оно пугает даже больше, чем смерть, заговорились до ночи и что-то я у Маши спросила - кто она такая, как себя определяет, плохой-хороший, какой? Ну, ответила Маша, не знаю... ну... я не убиваю мышек, чтобы разрезать и посмотреть, что у них внутри.

Monday, June 26, 2017

Beautiful Villages of France. The backyard jungle - Arte TV

Beautiful Villages of France
Membership is not free, and every village has to pay an annual fee to the association. If a village does not respect the rules defined by the association, it may be excluded. Some villages also decided to quit the network after some years. The main criteria concern the aspect of the village: its population must not exceed 2,000 inhabitants, it must have a rural character and at least 2 national heritage sites. - source

Religion, geography, war, wealth and creativity all helped to shape the beautiful villages of France that still stand today.
- see Arte TV

* * *
Merveilleux jardin (2014)

Merveilleux jardin - Le réveil du printemps

The Backyard Jungle/ Spring Awakening

By German documentalist Jan Haft

Merveilleux jardin - Le temps de la cueillette

Thursday, June 22, 2017

Вот почему у всех противогазы/ 1st day of WW2 in diaries of Soviet people

Первый день Великой Отечественной войны, 22 июня 1941 года, в дневниках советских людей.

(на фото: жители Киева, 23 июня 1941 года)
* * *
Лев Федотов*, выпускник школы, 17 лет (1923–1943)
(Стал известен благодаря сделанным им в своем дневнике прогнозам политических и военных событий):

21 июня. ...Теперь, по моим расчетам, если только действительно я был прав в своих рассуждениях, т. е. если Германия действительно готовится напасть на нас, война должна вспыхнуть именно в эти числа этого месяца или же в первые числа июля. То, что немцы захотят напасть на нас как можно раньше, я уверен: ведь они боятся нашей зимы и поэтому пожелают окончить войну еще до холодов.

...Эх, потеряем мы много территории! Хотя она все равно потом будет нами взята обратно, но это не утешение. Временные успехи германцев, конечно, зависят не только от точности и силы их военной машины, но также зависят и от нас самих. Я потому допускаю эти успехи, потому что знаю, что мы не слишком подготовлены к войне. Если бы мы вооружались как следует, тогда бы никакая сила немецкого военного механизма нас не страшила, и война поэтому сразу же обрела бы для нас наступательный характер, или же, по крайней мере, твердое стояние на месте и непропускание за нашу границу ни одного немецкого солдата...

Нам нужно было бы, ведя мирную политику, одновременно вооружаться и вооружаться, укреплять свою оборону, так как капитализм ненадежный сосед. Почти все восемьдесят процентов наших возможностей в усилении всех промышленностей мы должны были бы отдавать обороне. А покончив с капиталистическим окружением, в битвах, навязанных нам врагами, мы бы смело уж тогда могли отдаваться роскоши...

22 июня. ...Когда я включился в радиосеть, я услыхал потоки бурных маршей, которые звучали один за другим, и уж одно это необычное чередование патриотически-бодрых произведений мне рассказало о многом.

Я был поражен совпадением моих мыслей с действительностью... Ведь я только вчера вечером в дневнике писал еще раз о предугадываемой мною войне; ведь я ждал ее день на день, и теперь это случилось. Эта чудовищная правда, справедливость моих предположений были явно не по мне. Я бы хотел, чтобы лучше б я оказался не прав!..

[*С мальчишеских лет он бурно и страстно развивал свою личность во все стороны, он поспешно поглощал все науки, все искусства, все книги, всю музыку, весь мир, точно боялся опоздать куда-то. В 12-летнем возрасте он жил с ощущением, будто времени у него очень мало, а успеть надо невероятно много. Времени было мало, но ведь он не знал об этом. Он увлекался в особенности минералогией, палеонтологией, океанографией, прекрасно рисовал, его акварели были на выставке, он был влюблен в симфоническую музыку, писал романы в толстых общих тетрадях в коленкоровых переплетах. Кроме того, он закалялся физически — зимой ходил без пальто, в коротких штанах, владел приемами джиу-джитсу и, несмотря на врожденные недостатки — близорукость, некоторую глухоту и плоскостопие, — готовил себя к далеким путешествиям и географическим открытиям.
- писатель Юрий Трифонов о Льве Федотове

Несмотря на слабое здоровье, Лев настойчиво просился добровольцем на фронт. В 1943 году был призван в армию. 22 апреля 1943 года он в числе 12 осужденных военным трибуналом и трёх осужденных народным судом, с приговорами о досрочно-условном освобождении, был направлен с Казанского военно-пересыльного пункта в 31 запасную стрелковую бригаду (Марийская АССР, станция Суслонгер) — для пополнения отдельных штрафных рот. 25 июня 1943 года Лев Федотов погиб в бою в составе приданной 415 стрелковой дивизии штрафной роты у села Озёрского в Белёвском районе Тульской области (единственном в Тульской области, который был полностью освобожден лишь в 1943 году).]

* * *
Юрий Рябинкин, школьник, 15 лет, Ленинград (1925 – 1942):

...Выйдя на улицу, я заметил что-то особенное. У ворот нашего дома я увидел дворника с противогазом и красной повязкой на руке. У всех подворотен было то же самое. Милиционеры были с противогазами, и даже на всех перекрестках говорило радио. Что-то такое подсказывало мне, что по городу введено угрожающее положение.

Придя во Дворец, я застал только двоих шахматистов... Расставляя шахматы на доске, я услышал что-то новое, обернувшись, я заметил кучку ребят, столпившихся вокруг одного небольшого парнишки. Я прислушался и... замер...

– ...Вчера в 4 часа ночи германские бомбардировщики совершили налет на Киев, Житомир, Севастополь и еще куда-то – с жаром говорил паренек.– Молотов по радио выступал. Теперь у нас война с Германией!

Я просто, знаете, сел от изумления. Вот это новость! А я даже и не подозревал такой вещи. Германия! Германия вступила с нами в войну! Вот почему у всех противогазы.

* * *
Филадельф Паршинский, пенсионер, 54 года, Архангельск (1887 – после 1942)
(Был арестован в 1942 году, осужден по 58-й статье на 10 лет лишения свободы):

...День многооблачный, да и солнечный, притом теплый, потому что ветерок с юга... В 16 часов +17 °С, и в 17 часов +16 °С (аптека).

Публика с ума сходит: создают огромные очереди за черным хлебом, за сушкой [по] 6 р. 90 коп. кило (другой нет уже), за солью. Продавщица даже заругалась: «Тьфу! Что за напасть такая! Только и делаю, что подаю пакеты с солью. Даже на полминуты не могу отдать руки весам, чтобы отвесить покупателю 500 граммов твердокопченой колбасы!» Это было в 16 ч. 35 мин. на углу Карла Либкнехта и Павлина Виноградова, а булочная на углу Володарского совсем опустошенная – одни только конфеты по 43 р. кило остались да «Кава гималяйска». В магазине № 4 Гастронома лихорадочно расхватывают консервы: паштеты, тушенку, горох с говядиной и др., булок нет. Так советские граждане реагируют на речь Молотова по радио. Ломоносовская библиотека победоносно выставила фото «Линкор Марат», чтобы запугать германских летчиков, если вздумают прилететь в Архангельск.

...Пользуясь ярко-солнечной второй половиной дня, самолеты кувыркаются над Архангельском, устрашая внутренних врагов СССР (потому что внешние враги этого кувыркания не видят).

* * *
Нина Захарьева, медицинский работник, 33 года (родилась в 1908 году)
Свидетельница блокады Ленинграда:

Объявление войны слушала в вестибюле больницы имени Видемана. У телефонов стояли необычайные очереди женщин. Разговор по трафарету: «Тебя вызывают в военкомат». И слезы. Или: «Только постричься и побриться отпустили. К пяти вечера обратно».

Что чувствовала я в тот первый день войны? Только одно – необъяснимый ужас. Ужас перед грядущим. Тот, кто умер, уже не страдает. Оставаться в живых – вот что страшно.

Казалась непостижимой возможность работать, учиться, что-либо делать. Казалось, после первой же из бомбежек население будет подавлено настолько, что опустятся руки и мысль будет направлена только на одно: «Сегодня они прилетят снова!» И они прилетают.

Ночью была первая воздушная тревога. Стало страшно холодно. Стучали зубы. Я сидела на подоконнике 7-го этажа и смотрела на дымки разрывов. И была неимоверно довольна тем, что все же можно что-то увидеть. В наши-то окна – ничего. Двор – коробка. А видеть – наполовину обрести покой.

...Опасность должна быть прямо перед лицом. Смотреть на нее надо с широко открытыми глазами. Тогда не страшно. Ведь и в расстреле, наверное, самое ужасное – завязанные глаза. Нет, срывать повязку, скрестить руки, – «Ну?!» – бросить, выплюнуть это междометие в лицо врага. Гордо. С ложным убеждением свободной воли.

Отрывки; источник

Monday, June 19, 2017

Grandma's Picture Cards/ Hiroko Sogo and her 'etegami'

NHK World TV - Grandma's Picture Cards - source

They say “giving opens doors”. And one grandma knows that well.

80-year-old Hiroko Sogo makes picture cards with simple, warm illustrations and thoughtful messages. When people find a card they like, she gives it away, bringing smiles to their faces and cheering herself up. Her creations have touched the hearts of people in her town and across Japan. It's the story of authentic exchanges between a gentle grandma and people inspired by her illustrations and words.

* * *
Муж Хироко Сого умер 15 лет назад; трое детей живут отдельно, со своими семьями.
Её хобби – рисование открыток и надписей к ним, своеобразные пожелания-напутствия.

Хироко-сан начала рисовать открытки 13 лет назад, чтобы справиться с одиночеством.
Дарит свои открытки людям у входа в храм – три раза в неделю она неизменно приезжает на это место.

see photo album

* * *
She's an artist simply and affectionately known as the "Castle Grandma."

Hiroko Sogo's folk art is called "etegami" (picture letters), which combines simple images and thoughtful words on paper or postcards.
The 79-year-old's long-standing theme is Marugame Castle, which stands in her hometown on the island of Shikoku.

Using the watercolor kits her children once used, Sogo sketches seasonal flowers and birds, often seated near the moat or in front of the historic Genkansaki-gomon gate.
“I sketch everything, even fallen or withered leaves. Everything has its own beauty,” Hiroko Sogo-san said.

Her work has now finally been published in book form, titled "Oshiro no Obaachan Kokoro no Etegami” (Castle grandma’s picture letters from the heart).

As a frequent fixture at the castle, Sogo acquired the nickname of Castle Grandma and has handed out one of her pictures for free to about 12,000 people - visitors from far-flung places such as the United States, France, Norway and Burkina Faso.

The simple aphorisms she adds to each picture include, “Don’t pull another person’s leg - Lead by the hand, instead” and “Laughter is the best cosmetic.”


Sogo started sketching 12 years ago after the death of her husband, a doctor. Her favorite subjects are the wildflowers, grasses and the moat of the castle, which was constructed in the 17th century.

She held an exhibition of her works at the castle, which attracted locals as well as many tourists from Japan and overseas.

An editor at the publisher Kadokawa Corp. was impressed with her story in the Kagawa Prefecture edition of The Asahi Shimbun on April 6. The editor checked Sogo’s etegami on an electronic edition of her works and immediately offered to publish them in print form.


“She has a nice cute smile and acts as a magnet for all the people around her,” the editor said. “Each etegami in the book is almost pocket-size so the reader can keep it at hand. I hope many people will pick up the book and get lightened up by the grandma’s smile and paintings.”

- source

Sunday, June 18, 2017

Главный итог жизни: жизнь — это не благо/ Varlam Shalamov

110 лет Варламу Шаламову

В. Шаламов - Несколько моих жизней, отрывки

Мне пятьдесят семь лет. Около двадцати лет я провел в лагерях и в ссылке. По существу я еще не старый человек, время останавливается на пороге того мира, где я пробыл двадцать лет. Подземный опыт не увеличивает общий опыт жизни — там все масштабы смещены, и знания, приобретенные там, для «вольной жизни» не годятся. Человек выходит из лагеря юношей, если он юношей арестован.

В одной из статей обо мне писали, что я прошел вместе с нашей страной по всем ее рубежам. Это — удачное выражение. И я хорошо помню Первую мировую войну — «германскую» войну, мобилизацию, телеги с новобранцами, пьяный «Последний нынешней денечек», немецких военнопленных, переловивших всех городских голубей. Примерно с 1915 года голубь перестал считаться священной птицей в Вологде.

Отец очень любил хозяйство — огороды, а также кур, уток, рыбную ловлю, охоту. К рыбной ловле он меня не приучил, к охоте — еще меньше. Ненавижу охоту и по сей день и горжусь, что за всю свою жизнь не убил ни одной птицы, ни одного зверя.

Одно из страшных воспоминаний детства: улюлюкающая толпа несущихся по бульвару за удирающей красной белкой — крохотным напуганным существом — которое в конце концов убивают палками, камнями под рев, улюлюкание людей, которые в это время теряют все человеческое и сами обращаются в зверей.
Ловля таких забегавших в город белок на бульварах была традиционной городской забавой. Я видел эти страшные картины в детстве не один раз.
Вторым была смерть козы. Коза Тонька наелась какой-то дряни, заболела и умерла.
Ветеринара мы не звали, да и вряд ли были тогда какие-нибудь ветеринары.

...
Помню, были в большой моде антирелигиозные диспуты.
Я сам был участником этих диспутов. Мой отец, слепой священник, ходил сражаться за Бога. Сам я лишен религиозного чувства. Но отец мой был верующим человеком и эти выступления считал своим долгом, нравственной обязанностью.
Я водил его под руку, как поводырь. И учился крепости душевной.
Помню, как в железнодорожном клубе он, увлекшись, повернулся во время речи в сторону и говорил, говорил в кулисы, в стену, и мне стоило большого труда повернуть его к слушателям. Он увлекся и ничего не замечал.
Семья рассыпалась. Отец сидел целые дни в кресле — спал днем. Я пытался его будить — врачи сказали, что ему не надо спать. Однажды он повернулся ко мне лицом и с презрением к моей недогадливости сказал: «Дурак. Во сне-то я вижу». И этот разговор я не смогу забыть никогда.

...
Работал в газете, в журналах, написал много очерков, статей.
И очень хорошо понял, что для писателя, для поэта работа в газете — худшее из занятий. Это не разные уровни общего литературного дела. Это — разные миры. Журналист, газетный работник — это помощник своих хозяев. Писатели же — судьи времени. Лучше быть продавцом магазинным или газетным киоскером, чем в газете работать, лучше быть следователем, доктором, учителем, только не газетным работником.
Художественное изображение событий — это суд, который творит писатель над миром, который окружает его. Писатель всесилен — мертвецы поднимаются из могил и живут.
Я понял также, что в искусстве места хватит всем и не нужно тесниться и выталкивать кого-то из писательских рядов. Напиши сам, свое.

...
В ночь на 12 января 1937 года в мою дверь постучали:
— Мы к вам с обыском. Вот ордер.

Донос на меня писал брат моей жены <Борис Игнатьевич Гудзь>.
С первой тюремной минуты мне было ясно, что никаких ошибок в арестах нет, что идет планомерное истребление целой «социальной» группы — всех, — кто запомнил из русской истории последних лет не то, что в ней следовало запомнить. Камера была набита битком военными, старыми коммунистами, превращенными во «врагов народа». Каждый думал, что все — страшный сон, придет утро, все развеется и каждого пригласят на старую должность с извинениями. Но время шло — почтовым ящиком Бутырской тюрьмы служила деревянная дверь в бане. На красноватых, как будто политых человеческой кровью метлахских плитах бани Бутырской тюрьмы нельзя было нацарапать никаким инструментом ни одной черточки. Знаменитый химик позаботился о том, чтобы сделать тюремные плиты крепче стали. В допросных коридорах, на стенах «собачников» — приемных, карантинных камерах тюрьмы были зеленые стеклянные плитки такого же непробиваемого рода. Никакая краска, ни химический карандаш — ничто не ложилось на эту проклятую плитку. Можно было ведь сделать на них краткое, но важное сообщение, знак, по которому другой человек, еще остававшийся в тюрьме, мог сделать важные выводы. Но стены Бутырки были мертвыми, <стеклянными>, а вывод на прогулочном дворе не приводил обычно к цели. В тюрьме все искусно разобщены физически — так же, как в лагере люди разобщались морально, там незримые стены.
В тюрьме живет единство, дух товарищеской солидарности, но — простота отношений — два мира — разделены тюремной решеткой, а это всегда сближает и тех, надзирателей, и нас, следственных арестантов.
Люди в следственной тюрьме делятся на два рода. Подлецу, когда он попадает невиновным в тюрьму, кажется, что только один он — невиновен, — а все окружающие его — несомненные государственные преступники. Как же — их арестовало НКВД, которое никогда не ошибается. Порядочный человек, когда он попадает в тюрьму, рассуждает так: если меня могли арестовать невинно, незаслуженно, как выражались в 1969 году газеты (как будто можно в отношении репрессий применить прилагательное «незаслуженное». Репрессия есть репрессия. Это государственный акт, в котором личная вина пострадавшего имеет второстепенное значение), то и с моим соседом по камере может случиться то же самое.

...С 1937 года по 1956 год я был в заключении. Условия Севера исключают вовсе возможность писать и хранить рассказы и стихи — даже если бы «написалось». Я четыре года не держал в руках книги, газеты. Но потом оказалось, что стихи иногда можно писать и хранить.

...Осенью 1956 года я был реабилитирован, вернулся в Москву, работал в журнале «Москва», писал статьи и заметки по вопросам истории культуры, науки, искусства.

* * *
«Я пишу о лагере не больше, чем Экзюпери о небе или Мелвилл о море. Мои рассказы — это, в сущности, советы человеку, как держать себя в толпе…».
- Варлам Шаламов

* * *
Ирина Сиротинская, отрывки из воспоминаний, источник

Как говорил Варлам Тихонович: «Что мы знаем о чужом горе? Ничего. Что мы знаем о чужом счастье? Еще меньше».

«Главный итог жизни: жизнь — это не благо. Кожа моя обновилась вся — душа не обновилась...»

Кошка
Кроме моей подруги еще одно существо оказало мне протекцию при знакомстве с Варламом Тихоновичем.
Я сначала не оценила всей важности этой рекомендации, и когда большой кот настойчиво стал тереться об мои ноги, я небрежно погладила его ногой. Тогда он вспрыгнул мне на колени и стал бодать мои руки, и я его согнала без всяких церемоний, чтоб не мешал. И удивилась, когда Варлам Тихонович растроганно сказал: «Не подходит к чужим».

Он рассказал мне о другой кошке, о кошке Мухе, которая погибла в 1965 году. «Ближе ее не было у меня существа никогда. Ближе жены...»
Муха гуляла с ним вечерами, как собака. Сидела на письменном столе, когда он писал. Существо, которое не мешало, но любило.
Когда кошка пропала, Варлам Тихонович искал ее всюду, даже там, куда свозят пойманных животных. Он рассказывал об этом, дрожа всем телом. «Я вошел, меня всего трясло, там в клетках на стеллажах сидят кошки — и молчат. Все молчат. Они все поняли и готовы умереть. Я звал ее, но ее там не было».
Рабочие, что-то ремонтировавшие во дворе, сказали Варламу Тихоновичу, что закопали утром убитую кошку. По просьбе В.Т. они ее выкопали. В.Т. ее вымыл, высушил на батарее, простился с ней и похоронил.

...
«Каждый мой рассказ — пощечина сталинизму и, как всякая пощечина, имеет законы чисто мускульного характера… В рассказе отделанность не всегда отвечает намерению автора — наиболее удачные рассказы написаны набело, вернее, переписаны с черновика один раз. Так писались все лучшие мои рассказы. В них нет отделки, а законченность есть…
Все, что раньше, — все как бы толпится в мозгу, и достаточно открыть какой-то рычаг в мозгу — взять перо — и рассказ написан.
Рассказы мои представляют успешную и сознательную борьбу с тем, что называется жанром рассказа... Пощечина должна быть короткой, звонкой... Каждый мой рассказ — это абсолютная достоверность. Это достоверность документа... Для художника, для автора самое главное — это возможность высказаться — дать свободный мозг тому потоку. Сам автор — свидетель, любым своим словом, любым своим поворотом души он дает окончательную формулу, приговор. И автор волен не то что подтвердить или отвергнуть каким-то чувством или литературным суждением, но высказаться самому по-своему. Если рассказ доведен до конца, такое суждение появляется».
(1971)

Фото: Февраль 1980 года. Дом инвалидов и престарелых №9

* * *
«Что я видел и понял в лагере», отрывки

Чрезвычайную хрупкость человеческой культуры, цивилизации. Человек становился зверем через три недели — при тяжелой работе, холоде, голоде и побоях.

Понял, что человек позднее всего хранит чувство злобы. Мяса на голодном человеке хватает только на злобу — к остальному он равнодушен.

Увидел, что единственная группа людей, которая держалась хоть чуть-чуть по-человечески в голоде и надругательствах, — это религиозники — сектанты — почти все и большая часть попов.

Понял, почему человек живет не надеждами — надежд никаких не бывает, не волей — какая там воля, а инстинктом, чувством самосохранения — тем же началом, что и дерево, камень, животное.

Видел, что женщины порядочнее, самоотверженнее мужчин — на Колыме нет случаев, чтобы муж приехал за женой. А жены приезжали, многие (Фаина Рабинович, жена Кривошея). (См. очерк «Зеленый прокурор». Собр.соч., т.I, с. 531-571).

Видел ледяной карцер, вырубленный в скале, и сам в нем провел одну ночь.

Убежден, что лагерь — весь — отрицательная школа, даже час провести в нем нельзя — это час растления. Никому никогда ничего положительного лагерь не дал и не мог дать.
На всех — заключенных и вольнонаемных — лагерь действует растлевающе.

Что перейти из состояния заключенного в состояние вольного очень трудно, почти невозможно без длительной амортизации.

Что писатель должен быть иностранцем — в вопросах, которые он описывает, а если он будет хорошо знать материал — он будет писать так, что его никто не поймет.

На фото: В. Шаламов с мертвой кошкой Мухой, 1965 год
* * *
В моей жизни я получил две похвалы, которые я считаю самыми лучшими, самыми лестными. Одну – от Генерального секретаря Общества политкаторжан, бывшего эсера Александра Георгиевича Андреева, с которым я несколько месяцев вместе был в следственной камере Бутырской тюрьмы в 1937 году.
Андреев уходил раньше меня, мы поцеловались, и Андреев сказал: «Ну – Варлам Тихонович, что сказать вам на прощанье, только одно – вы можете сидеть в тюрьме».

Вторую похвалу я получил почти через двадцать лет – в ноябре 1953 года, при встрече с Пастернаком в Лаврушинском переулке: «Могу сказать вам, Варлам Тихонович, что ваше определение рифмы как поискового инструмента – это пушкинское определение. Теперь любят ссылаться на авторитеты. Вот я тоже ссылаюсь – на авторитет Пушкина». Конечно, Борис Леонидович был увлекающийся человек, и скидка тут нужна значительная, но мне было очень приятно.

источник; (1960-е)

Синхронность иных событий завораживает/ Elena Korkina about Marina Tsvetayeva

Елена Коркина// June 18 2017 - via Facebook


О сегодняшней дате. Синхронность иных событий завораживает. Увидеть — и показать другим — одновременность не связанных в наших представлениях событий — занятие увлекательное. Недаром такой читательский интерес у книг-монтажей, например (реклама): Флориан Иллиес «1913. Лето целого века». Но довольно редко удается заметить случай, когда единство времени, места и действия пригнаны, словно в классической трагедии.

Сегодняшняя дата к таким редким случаям и относится (оговорюсь: возможно, случаи-то не так редки, как всеобъемлюща наша невнимательность).

Итак, время — 18 июня 1939 г., место — Ленинград.
Утром теплоход «Мария Ульянова» прибыл в ленинградский порт. Среди его немногочисленных пассажиров была Марина Цветаева и ее 14-летний сын. Нелегально прибывших, людей без документов, в город не выпустили, но желающим была устроена автобусная экскурсия по Ленинграду. Мур с испанцами поехал, а Цветаева предпочла экскурсии вагон поезда, который вечером должен был отправиться в Москву. Целый день она просидела в вагоне, сторожа вещи и читая.

А километрах в трех от вагона Цветаевой, в саду Шереметевского дворца на Фонтанке сидела Анна Ахматова под кустами пышно-цветущей сирени, позируя А. Осмеркину для своего портрета в зеленом платье.

«Здесь и теперь». А ведь сидели они на разных планетах, так кажется.

* * *
Елена Коркина// 22-06-2017
Последняя тетрадь Марины Цветаевой. «Начинается плач гитары...» На левой странице тоже Лорка («Селенье»).
Говорят, рукопись запечатлевает (как соты) момент написания, тот самый.

* * *
Елена Баурджановна Коркина, старший научный сотрудник высшей категории, «Дом-музей Марины Цветаевой»

NB: Елена Коркина, ФБ-профиль2

См. также:
Рассказывает составитель «Книги детства», научный сотрудник Дома-музея Марины Цветаевой, литературовед Елена Коркина (2014)

Wednesday, June 14, 2017

We all have secrets - they are part of us

source - PostSecret: Extraordinary Confessions from Ordinary Lives

The project that captured a nation’s imagination.
The instructions were simple, but the results were extraordinary.


“You are invited to anonymously contribute a secret to a group art project. Your secret can be a regret, fear, betrayal, desire, confession, or childhood humiliation.
Reveal anything — as long as it is true and you have never shared it with anyone before.
Be brief. Be legible. Be creative.”

This book is dedicated to every person who faced their secret on a postcard, released it into a mailbox, and bravely shared it with me, the world, and themselves.

Foreword

The Most Trusted Stranger in America

I met Frank Warren after seeing PostSecret at Automatic—a Washington, D.C., arts festival. As a practicing clinical psychologist and art gallery owner with an eye toward the psychological and healing aspects of art, I was looking for new artists to show at my gallery. At the PostSecret installation, I saw three rows of postcards, each with a taboo thought, each with artistic images, carefully clipped to display wires. There hung dozens of anonymous secrets on public display.

“This is one of the most amazing projects I have ever seen,” I said to my husband. “I’ve got to have this in the gallery.” Without pausing, my husband looked at me with worry. “Do you think the person who is doing this is safe?” he asked.

Frank, it turns out, is very safe. A father, husband, and business owner, he has no formal art background or training and refers to himself as an “accidental artist.” Four years ago Frank experienced an emotional crisis in his life. Developing a passion for postcard art projects was how he worked through it. It became his personal experience of healing through art. He doesn’t like to think too much about the origin or meanings of his postcard art works. He likens it to trying to understand why a joke is funny; the magic may be lost in the attempt to analyze it.
He does know this:
While at camp, when he was nine years old, he wrote a postcard to his family. He arrived home before the card did. Receiving it seemed magical and felt deeply meaningful to him. He had intercepted a message from himself as he had been days earlier. As he considers the event now, he believes those themes of home, understanding our changing identities, and self-communication held long-term inspiration.

Why is PostSecret so appealing? It is because Frank has tapped into the universal stuff of being human—the collective, often unconscious level of existence that defies age, culture, gender, economics, and so on. From this universal level come great and timeless works of art: theater, music, dance, visual art, and literature. At this universal level lie the depths of spirituality: mythological tales, sacred text, and ritual. Also from this universal level comes direct access to healing and personal transformation. Although in Western cultures we act as though there is a separation, there is no separation of the arts from spirituality or healing.

By participating in PostSecret, we all are invited into that collective level to become artists—free to explore and share private aspects of ourselves creatively, both through writing and through the alternative language of visual art. Whether we are PostSecret creators or viewers, we are affected and changed by experiencing the creative process and interacting with the resulting works of art.

The project also invites us into the collective level to heal ourselves, healing that has several characteristics similar to psychotherapy. For example, the prominent themes in PostSecret mirror some of the reasons people are drawn to psychotherapy:
seeking relief from suffering;
sharing painful experiences (especially concerning difficulties in relationships or feelings of isolation);
expressing shame and anxiety about aspects of self that are difficult to face;
and admitting ones impulses, fears, and fantasies.
Although many of the secrets are about psychological pain, the grist for the mill in psychotherapy, others are hopeful, optimistic, or even humorous. Hope and humor are certainly important aspects of the psychotherapeutic process as well.

In PostSecret, by being asked to share a secret, we are invited to journey into our depths, perhaps into the unconscious mind, beneath the level of our awareness at the moment. Perhaps we venture into the preconscious where our secrets are already on the verge of awareness and emergence, or maybe into the conscious, where our secrets are being held back, ready to be let out under the right circumstances. As in psychotherapy, we are provided with a projective screen onto which anything can be placed and viewed. In this case, it is the postcard.

Also, as in psychotherapy, there is an action element in PostSecret. There is something that we can do—fill out the postcard. Reading the postcards is also a form of taking action. Something might change. There is hope. My patients often tell me how much better they feel after making the phone call to arrange for the first therapy appointment or after the first psychotherapy session. They have taken action toward healing; they feel hopeful that their lives will improve.
Both in psychotherapy and in PostSecret, the goal is to bring experience to conscious awareness and to express what is deepest inside and not have it be the end of the world. The goal is to make inner experience concrete by placing it outside the self. This exercise gives us the potential and the opportunity for self-reflection, for self-acceptance, for increased understanding about the self, and for healing and personal growth.

PostSecret is even briefer than the briefest of psychotherapies. The healing experience in PostSecret is bite-size, manageable. One postcard, one shared aspect of self, the secret, shared in a structured way, shared as part of an art project that may slip quietly under the radar of the psychological defenses. Release the secret onto the card, then release the card to Frank by mailing it, and notice what happens inside.

Albeit an anonymous process, PostSecret also shares some characteristics of the healing relationship with psychotherapy. At the foundation of psychotherapy is relationship, no matter the technique. It is about one human being expressing authentic caring and concern for another, offering comfort, witness, acceptance, assistance, and hope. When you send the postcard to Frank, he is on the other end to receive it. The same person who has offered us an opportunity to share has taken an interest in us and is there for us, unconditionally.

In PostSecret, art and healing are one, brilliantly condensed into the elegant simplicity of filling out a postcard. All for the price of a 37-cent stamp.

Frank told me recently, “There are times when I feel like this project has chosen me and not the other way around, and at times it feels like it may have picked the wrong person.” Or maybe it has found exactly the right person.

Anne C. Fisher, Ph.D.
August 2005

* * *
Introduction

In November 2004, I printed 3,000 postcards inviting people to share a secret with me: something that was true, something they had never told anyone. I handed out these cards at subway stations, I left them in art galleries, and I slipped them between the pages of library books. Then, slowly, secrets began to find their way to my mailbox.

After several weeks I stopped passing out postcards but secrets kept coming. Homemade postcards made from cardboard, old photographs, wedding invitations, and other personal items artfully decorated arrived from all over the world. Some of the secrets were written in Portuguese, French, German, Hebrew, and even Braille.

One of the first PostSecrets I received looked like nothing more than a worn postcard filled with two shopping lists. But squeezed into the corner was a soulful admission, “I am still struggling with what I’ve become.

Like fingerprints, no two secrets are identical, but every secret has a story behind it. From the clues on this card, I imagined that this person had an internal struggle about sharing the secret. It was so difficult that they tried to use up the postcard as a shopping list, twice. But the urge to reconcile with a painful personal truth was so strong that they were ultimately able to find the courage to share it.

Secrets have stories; they can also offer truths. After seeing thousands of secrets, I understand that sometimes when we believe we are keeping a secret, that secret is actually keeping us. A New Zealander recently wrote the following about what they had learned from the PostSecret project, “The things that make us feel so abnormal are actually the things that make us all the same.

I invite you to contemplate each of the shared secrets in these pages: to imagine the stories behind the personal revelations and to search for the meaning they hold. As you read these postcards you may not only be surprised by what you learn about others, but also reminded of your own secrets that have been hiding. That is what happened to me.

After reading one particular PostSecret, I was reminded of a childhood humiliation—something that happened to me more than thirty years ago. I never thought of it as a secret, yet I had never told anyone about it. From a memory that felt fresh, I chose my words carefully and expressed my secret on a postcard. I shared it with my wife and daughter. The next day, I went to the post office, and physically let it go into a mailbox. I walked away feeling lighter.

I like to think that this project germinated from that secret I kept buried for most of my life. At a level below my awareness, I needed to share it, but I was not brave enough to do it alone. So I found myself inviting others at galleries and libraries to first share their secrets with me. And when their postcards found me, I was able to find the courage to identify my secret and share it too.
We all have secrets: fears, regrets, hopes, beliefs, fantasies, betrayals, humiliations. We may not always recognize them but they are part of us—like the dreams we can’t always recall in the morning light.

Some of the most beautiful postcards in this collection came from very painful feelings and memories. I believe that each one of us has the ability to discover, share, and grow our own dark secrets into something meaningful and beautiful.

- Frank

See also: PostSecret project

Saturday, June 10, 2017

If life seems jolly rotten...Classic excellence



Cheer up, Brian
You know what they say...

Some things in life are bad
They can really make you mad
Other things just make you swear and curse
When you're chewing on life's gristle
Don't grumble, give a whistle
And this'll help things turn out for the best

And always look on the bright side of life
Always look on the light side of life

If life seems jolly rotten
There's something you've forgotten
And that's to laugh and smile and dance and sing
When you're feeling in the dumps
Don't be silly chumps
Just purse your lips and whistle, that's the thing

And always look on the bright side of life
Come on!
Always look on the right side of life

For life is quite absurd
And death's the final word
You must always face the curtain with a bow
Forget about your sin
Give the audience a grin
Enjoy it, it's your last chance anyhow

So, always look on the bright side of death
A-just before you draw your terminal breath

Life's a piece of shit
When you look at it
Life's a laugh and death's a joke, it's true
You'll see it's all a show
Keep 'em laughing as you go
Just remember that the last laugh is on you

And always look on the bright side of life
Always look on the right side of life

C'mon Brian, cheer up!

Always look on the bright side of life
Always look on the bright side of life

Worse things happen at sea, you know
Always look on the bright side of life

I mean, what have you got to lose
You know, you come from nothing, you're going back to nothing
What have you lost? Nothing!

Always look on the right side of life...

Nothing will come from nothing, you know what they say?
Cheer up you old bugger, c'mon give us a grin!
There you are, see, it's the end of the film
Incidentally, this record is available in the foyer
Some of us have to got live as well, you know
Who do you think pays for all this rubbish
They're not gonna make their money back, you know
I told them, I said to them, Bernie, I said they'll never make their money back

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...