Saturday, July 29, 2017

Про старость и сострадание/ old age & compassion

Израильский художник Саша Галицкий занимается с пожилыми людьми резьбой по дереву.

Саша Галицкий: Старики очень зациклены на себе, и это нормально. Нужно как бы залезть в его ботинки. Представить, что ему просто для того, чтобы встать со стула, нужна определенная степень геройства — подготовиться к боли в коленях, потом почувствовать ее, потом преодолеть. Нужно осознать, что время стариков течет по-другому: для тебя встать и подойти к двери это полторы секунды, а для него — пятнадцать. В десять раз дольше, понимаешь? И если это осознать, будет больше шансов найти с ними общий язык.

— Чему ты у них научился?

Оптимизму, конечно. Это оптимистическая очень история — ты видишь, что люди доживают почти до ста лет и способны, насколько возможно, получать удовольствие от жизни. Стойкости какой-то научили. Они же пограничники, все эти ребята, такой отряд, который стоит на границе жизни и смерти.

— Получается, что они — наша последняя защита. И в этом смысле пожилые родители стоят бастионом между нами и той самой страшной чернотой. 

Ну да, именно. Я их так и воспринимаю, со всеми романтическими атрибутами пограничного отряда. Говорю им: «Ребята, вы молодцы». Потому что с ними я чувствую себя защищенным. И еще раз скажу — это очень оптимистичная история. Когда, несмотря на все потери, ты видишь такое приземленное, бытовое отношение к смерти, — как будто ехали вместе в автобусе, и человек просто сошел раньше тебя, на предыдущей остановке.
...мы вообще много шутим на эту тему. А если без шуток — есть люди, которые устают, есть люди, которые не хотят лечиться, они говорят: «Мы уже достаточно прожили». И вот этот героизм каждого, — а я считаю, что это героизм, — мне интересен. Психологическая встреча человека с болезнью, как люди ее принимают, как отодвигают…

отрывки; источник

*
Саша Галицкий:

Cтарики ценят привычное больше хорошего.
Почему старики, какие бы прекрасные условия мы им ни предлагали, все равно рвутся домой?
Ответ на самом деле очень прост — дома они чувствуют себя не такими старыми.

Их привычный, устоявшийся мир поддерживает в них иллюзию «молодости». Этот мир ровно такой, каким он был, пока они еще не постарели. Вот кресло такое же, и диван, и кровать практически не изменилась. И значит, можно и себя почувствовать прежним, не изменившимся. Надо только пореже смотреться в зеркало. Но стоит переехать на новое место, и иллюзия немедленно разрушится. Молодость окончательно уйдет, исчезнет — вместе с проданной квартирой или выброшенной на свалку мебелью.

Я не сторонник популярной идеи как можно быстрее перевозить стариков как можно ближе к себе. При постоянном, плотном общении близкие отношения со стариками создать сложнее. Постоянное близкое общение тяжело для нас. Но оно тяжело и для них, хотя мы обычно об этом не задумываемся. Ничто не напоминает старикам об их возрасте больше, чем выросшие дети. Если старики живут вместе с детьми или совсем рядом с ними, они ежедневно получают новые подтверждения собственной выключенности из жизни, устарелости. И сами выросшие дети, и весь их мир, в котором многое старикам непонятно, — все это постоянно напоминает пожилым родителям о том, что их время ушло, а сами они уже не соответствуют сегодняшней жизни.

Вот они и рвутся домой. Привычный мир, старая квартира — это мир, в котором старики намного меньше чувствуют себя стариками. И это им важнее, чем любые замечательные условия, которые вы можете им предложить. Старая квартира ассоциируется у них с молодостью. Новые прекрасные условия ассоциируются со старостью. И они будут держаться за молодость до последнего.

Ну и как им тогда помогать, если переезжать из привычного в хорошее они явно не собираются?
Да очень просто. Даже в те стародавние времена, когда компьютеры были большими — помогать на расстоянии было можно, хотя и трудно. А уж сейчас-то так вообще без проблем. Полно сайтов, которые позволяют заказать любой сервис из любой точки по любому адресу — ремонт, уборку, да что угодно. Все, что для этого нужно, — это чтобы родители доверяли вам достаточно, чтобы о помощи попросить.

источник

*
Чтобы не переступить этот рубеж самообладания и не потерять присутствие духа и выдержку, я выработал для себя четыре основных правила общения со стариками.

Правило первое.
Никогда не пытайтесь «улучшить» стариков. Не пытайтесь переубедить их, заставить их изменить свои взгляды, уговорить вести здоровый образ жизни или просто поменять привычки. Даже если эти привычки вас сильно раздражают.

Улучшить их невозможно. Возможно только без толку потратить на это море сил и энергии. Пожилой человек не в силах изменить в себе практически ничего.

Самое главное, что делает старика стариком — это отсутствие пластичности, гибкости. Физической тоже. Но психологической в еще большей степени. Старики являются стариками потому, что неспособны больше развиваться, меняться. И не надо их заставлять. Наше самое главное испытание в общении с пожилыми родителями — это научиться их любить (или хотя бы как минимум терпеть) такими, какие они есть, а не такими, какими мы хотели, чтобы они были.

Правило второе.
Для общения с пожилыми людьми необходимо вырастить внутри себя такую циничную чешую, которая позволит нам минимизировать наши личные потери, сэкономит силы и сохранит нам здоровье. Если мы хотим обладать возможностью помогать старикам, надо обязательно научиться держать дистанцию.

Если мы хотим оставаться нужными своим близким — важно не пораниться об них самому. Не бойтесь поверхностного, неглубокого общения. Старайтесь по мере возможности избегать тем, которые для вас болезненны или просто эмоционально сложны. А если уж такая тема возникает, не включайтесь на полную, сохраняйте дистанцию.

И самое главное, ни в коем случае не пытайтесь отстаивать свою точку зрения, если она по каким-то причинам отвергается родителями. Не согласны с вами — и слава Богу. Меняем тему.

Но если уж подставились и все-таки случайно поранились, ни в коем случае этого не показывайте. И не демонстрируйте обиды. Иначе съедят с потрохами. Тут действует (не поверите!) какое-то древнее, первобытное чувство запаха крови. Как только в споре с вами родитель почувствует, что его слова достигают своей цели — агрессия с его стороны усилится. Почему? Не знаю. Закон.
Не показывайте что поранились. Быстрее заживёт.

Правило третье.
Ну это такая игра. Правила — простые. Надо «принимать» отрицательную энергию, направленную на нас в виде незаслуженных обид, бессмысленных нравоучений и прочих неприятностей и огорчений, быстренько менять этой энергии знак минус на плюс и возвращать ее обратно уже в виде энергии положительной.
Звучит сложнее, чем сделать.
Объясняю. Допустим, старики нас вызывают на скандал. В этот момент просто необходимо увидеть в своём старом сопернике не хитроумного оппонента, сильного противника и агрессивного соперника — а старого, немощного, больного и беспомощного человека. В принципе как раз того, кем он на самом-то деле и является.

Конечно, не ответить на агрессию родителей трудно. Почти невозможно. Но трудно (внимание!) только первые полсекунды. И если в эти полсекунды удержаться от справедливого гнева и, наоборот (бумеранг!) ответить энергией положительной — то начиная уже со второй полсекунды нам становится намного легче. Легче потому, что не поддались.
Как ответить по-другому? Конкретно — смех в ответ. Или неожиданный перевод темы на что-то другое. Или не услышали. Или промолчали. Любыми путями. Не поддаться. Удержать ситуацию. Мы как бы даже и не слышим обвинений, претензий и прочих напраслин.
Мы все время помним главное. Противников у нас нет — есть близкие нам старые люди. Не на кого тут обижаться.

Кстати, тут необходимо небольшое дополнение. Никогда и ни от чего мы не устаем так сильно при общении с пожилыми, как от моментов натуральной, искренней ярости и искреннего раздражения. Когда научитесь не раздражаться и избегать скандалов, то уставать от общения со стариками станете гораздо меньше. Проверено.

И четвёртое правило.
Это даже не правило, а такая заповедь или даже превышающий все три предыдущих правила закон. Смеющийся старик неопасен. С помощью шутки — любой, даже не самой удачной — можно разрядить почти любую опасную ситуацию, возникающую в общении с пожилым человеком.

Если вы думаете, что смех в общении со стариками не важен, то вы ничего в этой жизни не поняли. Шутка — это незаменимый способ бесконфликтного межвозрастного общения. Смех обезоруживает. Причем особенно хорошо, как ни странно, работают шутки грубые. Старики их очень любят и абсолютно не стесняются.

источник

*
Старость — самая заразная болезнь на свете. Больны старостью мы все, без исключения. Дело только в стадиях.
Родители находятся на более поздних стадиях этой болезни, а мы — на более ранних. Вот и вся разница. Вопрос времени.
Надо увидеть в пожилых родителях без пяти минут себя. От этого становится страшно, но легче. Просто напоминайте себе, что общение со стариками — это в каком-то смысле общение с нами самими, сострадание и любовь к ним — это любовь к нам самим, таким, какими мы станем через пару десятков лет.

— С подругой разговаривала по телефону. Та спрашивает, чем я занимаюсь. Отвечаю: ухаживаю за старухой. Бесплатно. В кино ее вожу, в театр, развлекаю, книжки читаю, убираю, готовлю.
— За какой старухой?!
— За собой.

Сострадание — кстати, это не жалость. Жалость — обидное чувство; старики её очень быстро распознают и реагируют плохо. Жалось унижает их достоинство.

У меня был когда-то такой классный знакомый дед Пинхас. На вопрос «Как здоровье?» Пинхас всегда отвечал громко и ясно: «Не жалуюсь!» И добавлял вполголоса: «Если буду жаловаться, легче же не станет

Чтобы испытать к ним сострадание, достаточно просто понять, КАК они живут. Я часто думаю, что старики вообще-то мало чем отличаются от солдат на передовой. «До смерти четыре шага» — это их ежедневное, будничное состояние. Из солдат при этом хоть кто-то да выживет, пусть чудом, но вернется домой. А из стариков не выживет никто, ни один. Вот и все отличие.

В израильских домах престарелых на столах у дежурных рядом с телефоном лежат длинные списки. Каждое утро дежурные обзванивают жильцов дома по этим спискам, ждут ответа и говорят только одну фразу: «Доброе утро!» И вешают трубку и помечают фамилию зелёным маркером. У дежурных всегда есть еще один маркер наготове — красный. И запасные ключи от дверей. Все прекрасно понимают смысл этих звонков, просто об этом не говорят. Не принято.

— Я теперь точно знаю, что такое счастье! — сообщает мне 83-летний Давид. — Счастье — это когда вечером идёшь спокойно спать, а утром просыпаешься уже мёртвым!
И это тоже не шутка. Они действительно так считают. Потому что жизнь для большинства из них — это постоянные физические мучения, а смерть — опасность еще больших мучений, с которыми может быть связан уход из этого мира. И вот когда это все понимаешь, то сострадание приходит легко, само собой. Но только помогает ли это? Дает ли это силы их терпеть? Не знаю, как вам, а мне не очень.

Пошел уже второй десяток лет моего ежедневного общения со стариками, и ничего, справляюсь. Но все равно те слова, которые я мысленно повторяю про себя на каждом уроке, чтобы не сорваться на кого-нибудь из них, — это по большей части слова матерные. И я точно знаю, что как бы я ни хорохорился, в один прекрасный день они-таки сведут меня с ума.

Но у меня есть ноу-хау, которое я использую ежедневно и очень вам рекомендую. Это принцип «не сегодня».
Я говорю себе следующее: да, это безумно, невозможно, невыносимо — слушать то, что ты мне говоришь. Невозможно повторять тебе бесконечно то, что я повторяю, и доказывать то, что я пытаюсь доказать, и оправдываться, и еще много чего, и когда-нибудь ты все-таки сведёшь меня с ума.
Но это будет не сегодня. Не сегодня — и всё! А сегодня я буду тебе улыбаться, чтобы не выпустить ситуацию из-под контроля, я построю внутри себя непробиваемую стену, о которую будут разбиваться все твои упрёки, я не буду даже задумываться всерьёз о том, что ты говоришь мне, по возможности даже не буду вникать во всё, что я слышу, и тем более обижаться на тебя.

источник
*
Получить удовольствие от общения со стариками практически невозможно. Мне лично при встрече первым делом хотелось вежливо сказать родителю: «Знаешь папа, ты оставайся здесь — а я пойду нах-й».

Это не значит, что родителей мы не любим. Любим. Но уж слишком много препятствий мешают получать удовольствие от общения с ними. Главное — это зависимость. Ну, просто некуда от пожилых родителей деться, некуда деться от необходимости общения с ними — не по желанию, а по обязанности.
Эту вынужденную привязанность друг к другу они ощущают ровно также, как и мы. И обычно считают, что не будь они нашими родителями, мы бы с ними вообще дела не имели.
Неважно, правда это или нет. Они в этом уверены, уверены в том, что мы общаемся с ними только для очистки собственной совести. Для «галочки».
Это я к чему? Это я к тому, что и они вообще-то в большинстве случаев от общения с нами тоже удовольствие получают не огромное. А то и вовсе никакого.

На самом деле удовольствие от общения с пожилыми родителями — огромная редкость, исключение из правила, почти невероятная удача.
нельзя ни на секунду забывать, что они нам не друзья.
Мы никогда не сможем понять их так, как мы понимаем своих друзей. И они также не смогут понять нас. Это факт.

Пожилые родители нам — пожилые родители. Это предельно специфический, особый вид взаимоотношений, построенный на необходимости общения, и по самой своей сути являющийся не удовольствием, а испытанием. Испытанием на нашу способность помогать им, любить их, уважать их, такими какие они есть, а не такими, какими мы всем сердцем, очень сильно хотели бы, чтобы они были.

Единственный доступный способ получать удовольствие общения со стариками заключается в том, чтобы научиться это испытание ценить.

источник

*
Они экономят потому, что попросту не знают, сколько денег им еще потребуется. Они не знают, когда умрут.
Очень-очень плохо, если деньги заканчиваются у человека раньше, чем жизненные силы.
Старики скаредничают, экономят и крохоборствуют потому, что деньги для них — единственная возможность повлиять на собственные житейские обстоятельства.

Просто посмотрите на ситуацию их глазами и вы все поймете. Устроиться на работу они не могут. Заработать не могут. Быть обузой собственным детям могут, но очень не хотят. Стать обузой — это вообще полный крах всех иллюзий в конце старческой жизни.

Короче, неоткуда им денег взять. А без денег они совсем не могут. Вообще. Потому что старость — дорогое удовольствие. Таблетки и лекарства нужны постоянно для всех систем. А слуховой аппарат? А зубы? А глаза полечить?
Без посторонней помощи их физическое существование становится невозможным. А помощь эту можно только купить.
А вы говорите «почему они постоянно экономят»? Потому что страшно.

источник

*
Они, всю жизнь полагающиеся только на себя, из-за нарушения зрения, слуха, памяти и (главное!) от страха стать беспомощными, стали нервными и недовольными. Почему они боятся? Да потому что не верят, что окружающие будут о них так же хорошо заботиться, они больше всего боятся стать обузой. А от чего такие мысли? А от того, что с течением жизни не научились доверять людям. И ещё от того, что не уверены в себе, что их можно любить, а значит переживать за них и о них заботиться.

Помните про их внутренний страх перед переменами, которые с ними происходят. Они-то всё это видят, хоть и не признают, и происходящее их пугает.

Недостаточно ориентированные люди не доверяют безоговорочно никому. Они боятся, что если покажут и выскажут свои настоящие эмоции, то никто их не будет слушать, потому что они себя чувствуют ненужными, ничего не стоящими. У большинства чувство одиночества и горечь.

источник

*
см. также

Monday, July 24, 2017

старик — это тот, кто живет с постоянной болью/ old people in Russia

Социолог Дмитрий Рогозин прочитал в казанском центре современной культуры «Смена» лекцию «Старикам тут место: Социальное осмысление старения».
Дмитрий Рогозин, кандидат социологических наук, заведующий Лабораторией методологии социальных исследований Института социального анализа и прогнозирования РАНХиГС, преподаватель факультета социальных наук МВШСЭН, старший научный сотрудник Института социологии РАН

Так сложилось, что старики у нас — «невидимые» люди: их «нет» на улице, мы часто не замечаем их дома, и единственное, что может сделать социолог, — просто показать, о чем они говорят и думают, как выглядят.
В прошлом году стартовал наш проект с геронтологами*.
[* В 2016 году Российский научно-клинический геронтологический центр, РАНХиГС и Фонд Тимченко совместно с ведущими медицинскими институтами провели исследование «100-летний гражданин», чтобы изучить состояние здоровья и биографии долгожителей.]
Социальная защита дала нам список москвичей, которым исполнилось 100 лет. Мы приходили к ним домой и сначала жутко комплексовали, потому что в нашем сознании даже 80-летние кажутся довольно пожилыми. Но когда одна старушка 102-х лет сказала: «С этими подростками лучше не разговаривайте, они пусть созреют сначала, забудут о своих флиртах и подумают о насущном, о смерти», — у меня тут же переменилась оптика.

В среднем наши разговоры со стариками длились около трех-четырех часов.
Мы начали в Москве, затем поехали в Астрахань, Челябинскую область, Хакасию. Там ситуация хуже: люди никуда не выходят, опускают руки и не хотят разговаривать ни со знакомыми, ни тем более с незнакомыми людьми. Поэтому мы снизили в этих городах рамку и разговаривали с людьми 90+.

С какого возраста начинается старость? Пожалуй, старик — это тот, кто живет с постоянной болью: «Если я просыпаюсь, и у меня что-то болит, то я счастлив: значит, я жив». Впрочем, не стоит к ним относиться как к инвалидам, старость — не инвалидность. Конечно, те, кому 90 лет или старше, нуждаются в уходе, поэтому у них есть сиделка или кто-то из родственников, кто жертвует своей личной жизнью. Часто кто-то из внучек живет с бабушкой, тем самым продлевая ее жизнь.

Люди попадаются разные. С некоторыми становится некомфортно, появляется чувство, что что-то не так: кто-то привирает, кто-то рассказывает неприятные истории. Думаю, есть много стариков, которые могут и должны вызывать неприязнь. Художник Саша Галицкий написал книгу «Мама, не горюй!» для людей среднего возраста, которые хотят выжить со стариками. Саша ведет кружок резьбы по дереву в израильском доме престарелых. Он признается, что его тоже нередко бесят старики, что иногда он просто кричит матом минут 15, потому что иначе невозможно. А еще Саша Галицкий говорит, что нам чрезвычайно сложно общаться с родными, особенно если это папа или мама, которые всегда нас опекали, а теперь роли поменялись. Поэтому с другими стариками легче.

Материал, который на нас обрушился, гораздо больше того, что можно выразить словами. Это остановило нас от теоретических обобщений: судьба каждого человека уникальна и завораживает драматизмом. Телеграфно расскажу одну историю: девушка влюбляется в молодого человека, он из еврейской семьи, учится на историческом и любит ее. Она уезжает к бабушке в Ригу, там встречает морячка, который ее покоряет. Он от нее вскоре уходит, а она от него рожает ребенка, выходит замуж за другого. В 70 лет тот, с исторического, ее находит: она живет в Иваново, у нее второй брак, опять неудачный. А он так и не женился, сделал фантастическую карьеру в Германии. Искал, добивался ее и нашел через ФСБ. Сначала они разговаривают по телефону, потом он к ней едет, но уже в Москве умирает. Это так душеспасительно рассказано, здесь нет того, что было бы у молодой [? обобщ.]: «Я такая дура, погубила себя». Она не может так сказать, потому что у нее есть другая целая жизнь. И она все это рассказывает спокойно, ровно, а ты сидишь и ревешь.

Старики почти не дают советов, их советы исходят из рассказа — такая всепоглощающая толерантность. С ними можно говорить о чем угодно.

В процессе работы мы столкнулись с феноменом, который назвали объективацией старости: мы воспринимаем нашу помощь пожилым людям таким образом, что готовы заботиться исключительно о теле старика: приобрести лекарства, принести продукты, купить памперсы. Из-за этого у нас много одиноких пожилых людей даже в полных семьях. Ситуация усугубляется тем, что если человеку за 90, то он часто уже не может смотреть телевизор, читать и слушать, поэтому у него есть дополнительная потребность в общении.

Меня поразил пример с одной старушкой. Она довольно подвижная, но, конечно, у нее может закружиться голова, она может упасть. В квартире тем не менее она сама хлопотала на кухне. У нее есть сиделка, родственники, она живет в престижном районе Москвы. Все было хорошо, я расспрашивал ее о жизни и мимоходом спросил, когда она в последний раз выходила на улицу. Оказалось, она уже десять лет сидит дома. Никому из ее окружения не пришло в голову, что ей нужно выходить. Это показывает, как все мы относимся к старости. В какой-то степени наше отношение отражает этот жуткий канцелярит, которым любят бравировать наши чиновники, — «возраст дожития». А главное, мы все не умеем разговаривать со стариками.

Я начал спрашивать у родственников — почему? Типичный ответ: а чего, мол, разговаривать? Она одно и то же говорит: «Я сделала два аборта, убила двух сыновей, схоронила их», — и опять по кругу об этом. На самом деле это нужно проговаривать, ведь она хочет этим поделиться. Но у родственников возникает неприятие, раздражение, запускается эта чисто российская культурная норма — не надо рассказывать в пятый раз. Так в семьях не возникает ситуации, в которой можно поделиться личной историей, хотя для этого есть все условия. Одно из них — элементы активизации памяти, разбросанные по всей квартире. Какая-нибудь завалявшаяся фотография вызывает очень большой нарратив. Например, мы расспрашиваем старушек от 70-ти лет об изменении гардероба. И вот какая-то бабушка достает прекрасно сохранившееся нижнее белье и демонстрирует изменение стиля в течение нескольких десятилетий. Кстати, часто старики думают: «Зачем мне мыться, одеваться, если я все равно никуда не хожу?» Средний гардероб 90-летнего человека не обновлялся 20 лет. Хотя деньги есть.

Еще меня удивило, что в домах стариков почти нет книг. Однажды я разговаривал с женщиной, которой около ста лет, на фоне ее огромной библиотеки. В какой-то момент она с болью провела рукой по книгам и сказала, что не может читать, что знает все эти корешки, потому что работала библиотекарем, но теперь хочет все это отдать. И тут она сказала, что ей недавно прислали книгу и это было огромное счастье. Она протянула мне Евангелие, там был крупный и жирный шрифт. И я понял, что весь наш книжный мир сам отдалил пожилых от чтения. Выходит, это не они замыкаются и не хотят жить, а мы сами отрезаем их от доступной среды. Сразу думаешь о планшете, там можно поменять шрифт. Но я не видел 90-летних, которые орудовали бы планшетом.

Главная проблема не в том, что наши старики нищие или недостаточно обслуживаются медициной, хотя все это присутствует, а в том, что они тотально одиноки. Старики, как и мы все, нуждаются в простом разговоре. Важно, чтобы рядом была не просто сиделка, которая получает деньги и уходит, а кто-то, кто понимает, что любовь определяется не словами о правильном и должном, а иронией и смехом, может быть, иногда криками и руганью. Как ни странно, многие старики жалуются, что им не с кем поругаться, все их воспринимают чрезвычайно серьезно, особенно если у них квартира на Тверской.

Память стариков избирательна. Они забывают вчерашний день, зато детально вспоминают, как к ним обращался отец, какую рубашку он носил. У стариков нам можно поучиться одной удивительной вещи, мы назвали ее «нелинейным восприятием времени». Как правило, когда старики начинают говорить то о прошлом, то о настоящем, постоянно перескакивая, мы это списываем на деменцию. На самом деле у них события, которые произошли 40 лет назад, и события, которые были вчера или позавчера, находятся на одной временной шкале. Это другое представление о реальности. Все мы до сих пор тянем на себе лямку линейного восприятия жизни. Когда начинаешь говорить со стариками, понимаешь, что эта линейность ложная, предзаданная нам социальными отношениями. В разговоре с ними осознаешь, что нет разницы между личной жизнью и публичной, между работой и любовными отношениями.

Старики обо всем говорят напрямую. Они откровенно рассказывают о самых темных сторонах жизни — изменах, абортах, предательствах. Причем разговор этот построен не на обвинениях, как у 40-летних. У пожилых людей возникает отстраненность от ситуации и возможность переживать свою жизнь как настоящую драму.

Старики помогают нам понять самих себя. Мы бежим по миру, пытаясь построить успешную карьеру, гоняясь за собственной влюбленностью, создавая дополнительные условия своим детям, и не замечаем, что все это — не главное. В разговорах со стариками поражает, что они всерьез задаются вопросами «Кто я такой?» и «Для чего я живу?». Причем эти вопросы более актуальны для людей верующих. Для себя я это объясняю тем, что вера дает описание и язык, чтобы говорить о смерти.

Важнейший элемент разговора о старости — тема смерти. Где-то после 60-ти мысли об этом приходят регулярно практически всем. А если человеку 90, то он фактически живет со смертью. Когда у старика ушедших гораздо больше, чем оставшихся, то размышления о смерти становятся актуальными и позволяют осознавать эту жизнь.

Мы обычно безответственно подходим к своей смерти, в лучшем случае собираем деньги. А в Румынии или Польше можно зайти на кладбище и увидеть памятники с открытыми датами.

Смерть — одна из самых непопулярных и сложных тем. Причем к разговору о смерти не готовы не старики, а мы сами.
[...] интересовались, думают ли они о своей смерти, часто или редко. 80% людей отвечали положительно. Мы начали смотреть, что не так с 20%, и оказалось, что эти 80% и 20% не отличаются друг от друга ни полом, ни возрастом, ни образованием — а в итоге и даже состоянием здоровья, хотя это была хорошая гипотеза. Оказалось, что к разговору о смерти был в первую очередь не готов интервьюер.

Я спрашиваю у стариков, когда они говорили о смерти с родственниками, и они обычно отвечают, что никогда, потому что как только они начинают об этом говорить, им сразу заявляют, что они проживут еще долго. Это приводит к катастрофической вещи — тотальному одиночеству.

В исследованиях о смерти говорится, что человек сначала умирает социально — отказывается от жизни, а потом тело уходит физически. Наше сознание гораздо мощнее тела, и единственное, чем мы можем его раскрутить, добавить топлива, — это общение. В возрасте прекращение жизни больше обусловлено внешними факторами.

Есть те, кто с тоской говорят о жизни: «Устал, поживите с мое, я не знаю, зачем живу». Такие люди быстро уходят. Уже около трети людей, с которыми мы поговорили, нет в живых.

И религия здесь не панацея. Встречаются люди, которые говорят о своем принципиальном атеизме, но если 90-летний человек [а не 90-летний?] несколько раз сталкивался с необъяснимыми явлениями, влияющими на его жизнь, он невольно начинает думать: «Наверное, что-то есть». Если говорить о чистой религиозности, то люди старше 80-ти лет от этого отрезаны. Ни одна из церквей не практикует надомную работу. Поэтому даже если в прошлом они регулярно посещали храм, то теперь становятся самовольными верующими.

Некоторые старики умеют смеяться над собой и рассказывать анекдоты на грани фола, снимающие звериную серьезность.

Как ни странно, интимность, сексуальность — это прежде всего разговор, и разговаривать об этом мы учимся только с возрастом. Человек с ограничениями резче чувствует свою телесность. Я хорошо помню рассветы, когда я болел и меня душил кашель. У стариков по тому же принципу ярче проявляются другие органы чувств. А сексуальность — в голове, и старикам удается сделать эту картинку настолько яркой, что все прошлые «подвиги» блекнут перед ней.

В России тема сексуальности, как и смерти, табуирована. Причем настолько, что даже странно предполагать, чтобы у старика были хоть какие-то фантазии об этом. На Западе в домах престарелых проектируются специальные комнаты для интимности, и если интимность приводит к созданию пары, то люди переводятся в совместную комнату. Проявление сексуальности всячески поддерживается, поскольку это поднимает самооценку и улучшает восприятие жизни. У нас же на одной конференции, посвященной ситуации с домами престарелых, выступил психолог, который описал проблему так: безумные старики совершенно вульгарным образом пристают к персоналу, невозможно работать. Медсестры это подтвердили, сказали, что их надо изолировать.

Я был в наших домах престарелых. Это ад, нечто невообразимое. Обшарпанные или в лучшем случае окрашенные в более-менее желтый цвет стены. В одной палате восемь человек, личное пространство — тумбочка. У всех разная степень деменции, постоянные стоны и крики. Экономия на памперсах, жуткий запах. Настоящий лагерь, откуда хочется сбежать. Ситуация усугубляется тем, что люди, которые там находятся, это уже приняли, не считают это ненормальным, а видят в этом естественную среду и думают, что заслужили там находиться.

Любители канцеляритов говорят о непрерывном образовании. На самом деле после 35 лет лишь единицы способны воспринимать что-то новое. Поэтому мы задали аудитории 50+ два вопроса: способны ли учиться люди их возраста и способны ли учиться они сами. Мало людей отвечали отрицательно. Но многие говорили, что это никому не надо. Есть представление, что старость, пенсия — время отдыха: вы поработали на страну, теперь пришло время отдыхать. Невостребованность блокирует обучение. На самом деле потребность в обучении и реальные способности в старости никуда не уходят. Даже если с возрастом ручная работа становится недоступна, остается навык, есть что передать.

Кстати, ценность ручного труда у стариков просто фантастическая. Сегодня кажется, что лучшая карьера современного рабочего — перестать быть рабочим, получить высшее образование и куда-то уйти. А у пожилых есть много историй, когда люди с высшим образованием переходили на рабочие специальности, это была социальная норма: рабочий в советское время получал больше начальников.

Образование действительно непрерывно, но не потому, что наше правительство издало очередной указ, а потому, что это человеческая потребность. И у стариков она подавлена социальной средой, часть которой — мы сами.

Есть такой миф: здоровая старость — на свежем воздухе. Сейчас это не так. Старость, как ни странно, здоровее в мегаполисах: там есть уход, лекарства. В Москве 90-летние получают приличную пенсию, у них часто хорошая жилплощадь. К таким бабушкам большой интерес со стороны родственников — если близких нет, то всегда находятся дальние, которые интересуются их судьбой.

Другой миф — о том, что долго живут те, кто занимается физкультурой. Когда мы разговариваем с долгожителями, выясняется, что многим из них поставлен очень плохой диагноз в детстве, им тогда говорили, дай бог лет до 25 дожить. Долго живут не те, кто здоров, а те, кто умеет жить со своей болью. Боль позволяет быть внимательнее к своему телу.

отрывки; источник: 90+: почему с пожилыми можно и нужно говорить о смерти, сексе и образовании

Thursday, July 06, 2017

архивные фото, human nature

People bringing their dogs for destruction because of the raised dogs tax, Berlin, 1926.
Очередь на уничтожение животных – из-за повышения налога на собак. Берлин, 1926 год

*
Хохочущий Освенцим
Эсэсовцы-офицеры и охранники концларегя Освенцим на отдыхе. Фотографии сделаны в мае-декабре 1944 года.
источник; еще фото
In 2006, a photo album (known as “Laughing at Auschwitz”) created by Karl-Friedrich Höcker came to the attention of the United States Holocaust Memorial Museum; the album contains rare images of the life of German functionaries at Auschwitz while the camp remained in operation, including some of the few photos of Josef Mengele at Auschwitz.
These unique photographs were taken between May and December 1944, and they show the officers and guards relaxing and enjoying themselves -- as countless people were being murdered and cremated at the nearby death camp.
The images are significant because there are few photos available today of the "social life" of the SS officers who were responsible for the mass murder at Auschwitz, the Berliner Morgenpost newspaper writes. The paper claims that these are the first leisure time photos of the concentration camp's SS officers to be discovered, though similar images do exist for other camps, including Sachsenhausen, Dachau and Buchenwald.

Tuesday, July 04, 2017

С точки зрения гражданской ответственности мелочность — это ежедневный и благородный труд

Окончательно обжившись в Европе, однажды ты с унынием понимаешь: вот ты и попал во взрослую жизнь

Это очень эффективная школа жизни: каждое твое действие имеет наглядное последствие. И это очень трудно объяснить людям, которые живут вне системы ответственности за каждый поступок.

Я жалею своих гостей, умиляюсь их морозонеустойчивости, выдаю им шерстяные пледы стопками. Однако я не делаю теплее. Потому что каждую весну наступает день икс, когда ко мне приходят счета за газ и электричество. В этот день стон стоит над всей Прагой (преимущественно среди беспечных русскоязычных). Потому что если ты натратил за год больше, чем предполагалось, то выплачиваешь разницу, и тариф твой повышается.
Поэтому я держу в уме, что эти незаметные ежедневные два-три градуса тепла, да еще горячий душ по полчаса в тройном объеме, да еще плита и посудомойка, которая работает чаще, да еще стиральная машина — все вместе равномерно размажется по году и в итоге выльется в счет, вполне сопоставимый с тем, как если бы это я сама съездила в отпуск.
Объяснить это беспечным гостям, которые даже не выключают воду, когда чистят зубы, очень трудно. Потому что, как ни формулируй, это будет звучать негостеприимно. И я несу свой крест: чувствую себя негостеприимным и мелочным контрол-фриком, но твердо стою на том, что +20С в доме — более чем достаточно. Еще и на ночь скручиваю термодатчик до +17С.
Обращать внимание в первую очередь именно на практичные свойства любого прибора, предмета или машины — эта скучная участь настигла и меня. Памятуя о том, что я все же хочу в отпуск летом, я проявила чудеса въедливости и изучила инструкции ко всем домашним электроприборам. Выяснила, сколько они потребляют, и на какой программе расходуется меньше электроэнергии. Теперь мы копим на систему «умный дом» и на новый газовый котел, потому что через пять лет это все окупится.
А еще выяснилось, что если мы заведем собаку, то будем платить за нее налог — чтобы на улице перед домом висели пакетики для какашек, например.

Таких моментов много, но беда в том, что никто не спешит о них рассказывать.

...если с обязанностями ты худо бедно справился (иначе тебе же будет хуже), то освоить свои права особенно сложно. Даже психологически: ведь в моем русском мире расчетливость и мелочность всегда считались безусловно отрицательными, мещанскими свойствами. А широта души, нерасчетливость, щедрость — напротив, положительными качествами. Здесь же все ровно наоборот!

С точки зрения гражданской ответственности мелочность — это вовсе не грех стяжательства мелкой натуры, а ежедневный и благородный труд. С помощью которого ты приносишь пользу не только самому себе, но и всем кругом, поддерживая в тонусе: городские службы, правительство, экологию и собственное жилищное товарищество.
Расслабленная же беспечность, которая раньше казалась признаком социальной успешности, тут выглядит как глупость, лень или невоспитанность. Так что будь добр, носи свой мусор до угла. Собирай купоны. Сравнивай тарифы газа. Переходи только на зеленый свет.

отрывки; источник

Monday, July 03, 2017

the authoritarian threat in Ukraine/ "Титанік", який тоне

This publication by a Ukrainian scholar is an extremely rare analysis of other undemocratic developments in Ukraine (in the Western media).

Extracts; full text:

The only promising event in eastern Europe over the last five years was the EuroMaidan Revolution and the subsequent attempt to implement liberal reforms in Ukraine.
The hopes inspired by the first peaceful protests in Kiev were connected with the idea that authoritarian trends in Ukrainian politics could be stopped, that Ukraine could move towards European integration, and that there could be a return to political and economic pluralism in Ukraine and elsewhere in the region. However, Russia’s annexation of Crimea and the subsequent invasion of eastern Ukraine, combined with the rise in extreme forces on the Maidan and perception of western support in ousting former president Viktor Yanukovych, meant that EuroMaidan’s liberal agenda has faced an uphill battle.

In short, since the fall of Yanukovych’s regime, Ukraine has not become a vibrant democracy. On the contrary, in 2016-2017 the informal power of the president and his entourage has grown considerably and democratic institutions have been eroded.
Ukraine is now following regional authoritarian trends and is betraying domestic and international hopes of democratic transformation.

Rather than a flourishing democracy and civil society, 2016 brought the non-democratic and non-legal consolidation of power by and around the president.
According to Ukraine’s constitution, the country is a parliamentary-presidential republic. But in reality, president Petro Poroshenko has managed to informally create de facto presidential system. His clan controls most Ukrainian institutions: law-enforcement agencies, the executive, legislative, and judiciary branches of government, the electoral commission and the media.

By law, the president controls the security services, army, diplomacy and prosecutor's office. Poroshenko has chosen to appoint loyal people to these institutions, regardless of their skill or experience. An extreme example of this is Yuri Lutsenko who was appointed general prosecutor in May 2016 despite having no legal background. The president went to extreme lengths to get a majority of deputies in parliament first to change the legal requirements for the job and then to vote for his ally.

Poroshenko managed to put his junior partner from his home region of Vinnytsia, Volodymyr Groisman, into the prime minister’s seat after a long struggle for power with former prime minister Arseniy Yatsenyuk. The decision to appoint Groisman was made after month-long discussions between different clans and political groups in the presidential administration. Groisman’s appointment signaled the end of the balance between ruling clans that had characterised post-Maidan Ukraine. As of April 2016, the president controls 19 of 24 seats in the Cabinet of Ministers.

Finally, the president’s group is expanding its control over media in Ukraine.
Media independence is actually in decline. In 2016, Ukraine witnessed a number of attacks on major TV channels that constitute the major source of information about politics for Ukrainians. This trend started in May 2016 with the leak of foreign journalists’ personal information by nationalist cyber-activists. Several weeks later, the highly respected journalist Pavel Sheremet was murdered.
Then Inter, one of Ukraine’s most-watched TV channels, was attacked and burned by activists. Despite international pressure, authorities have heretofore made no real effort to investigate these attacks on journalists and media and bring those responsible to justice.

In addition to media control, there are attempts by the ruling groups to limit access to social networks. In May-June 2017, the most popular social networks VKontakte and Odnoklassniki were prohibited as “channels for Russian influence”. Even though there were some limited reasons for government security concerns the decision is a way to far-reaching in terms of violation of the basic human rights. And it has disrupted horizontal communication between families, friends and small groups across post-Soviet states.

Ukraine’s Security Services (SBU) have increased their attempt to control media and social networks. Several days ago Vasyl Hrytsak, SBU chief, called on “all patriots”, and later patriotic journalists and experts to cooperate with the SBU in order to diminish impact of the Kremlin and its “fifth column” media in Ukraine. Later, the service set up a special page on Facebook where citizens can denounce their fellow Ukrainians for lack of patriotism.

The new anti-corruption bodies, namely, the National Anti-Corruption Bureau (NABU) and the National Agency on Corruption Prevention (NACP), might be able to have a more significant impact. NABU is still outside Poroshenko’s influence. Western governments and international organisations continue to support its independence against all attempts to diminish its investigative powers or subordinate it to the General Prosecutor (and thus, to Poroshenko). But in absence of an independent court system, NABU’s effect on good governance and good politics is limited.

- Mikhail Minakov is Associate Professor at Kyiv-Mohyla Academy and President of the Foundation for Good Politics, Kyiv. He is also visiting professor at the Institute for European Studies, Europa-Universitaet Viadrina and editor-in-chief of the journal Ideology and Politics.

* * *
Petro Okhotin // 24-05-2017 via Facebook

Україна нагадує "Титанік", який тоне. Проте оркестр грає 75% української музики.

фото via
* * *
Украина попала в топ-5 стран с крупнейшей теневой экономикой. Об этом свидетельствует исследование международной Ассоциации дипломированных сертифицированных бухгалтеров (ACCA), посвященное оценке и прогнозу развития глобальной теневой экономики.
 Согласно исследованию, в котором указаны 28 стран, объем теневой экономики в Украине составляет 1 трлн 95,3 млрд гривен или 45,96% от прошлогоднего ВВП страны, который составляет 2,38 трлн гривен.
Лидером по наивысшему показателю теневой экономики является Азербайджан (67,04%), на втором месте - Нигерия (48,37%), Украина - третья. Также высокий показатель у Российской Федерации (39,07%), Шри Ланки (37,76%), Бразилии (34,76%) и Пакистана (31,78%).

источник

Sunday, July 02, 2017

40 лет без Набокова/ Nabokov, death day

Набоков: сорок лет после смерти
Анкета набоковедов


1. Каков вклад Набокова в современную культуру?
2. Как на вас повлиял Владимир Набоков?
3. Чего вы ждете от себя и других исследователей Набокова?
4. Какая тайна Набокова для вас до сих пор не раскрыта?

Дитер Циммер (Берлин)
1. С типично европейской точки зрения, Набоков нашел жизнеспособный компромисс между «экспериментальным» авангардом и конвенциональной литературой психологического реализма. Современные и в то же время читаемые книги.

2. С тех пор, как я набрел на Набокова в конце 1958 года, он был и остается моим золотым стандартом в оценке всего, что я читаю.

Сюнъитиро Акикуса (Токио)
2. Набоков изменил мое представление о мире. Я порой прослеживаю присутствие мельчайших набоковских знаков и символов в реальной жизни.

Андрей Бабиков (Москва)
4. В 90-е годы, когда я только начинал заниматься Набоковым, мне казалось, что в его книгах спрятано некое сообщение, может быть, цепочка сообщений, таких, как «Смерть мила — это тайна», раскрывающих если не тот сокрушительный секрет Фальтера из романа «Solus Rex», то, во всяком случае, нечто, критически важное для любого человека. И поныне я убежден, что Набокову было известно нечто такое, что действительно трудно выразить словами, как он сам сказал в интервью, и что открывало ему самое главное в жизни и даже спасало его. По-моему, это знание как-то связано с его особым ощущением времени и необыкновенным устройством его памяти. Отсюда его дар предвидения

Михаил Вайскопф (Иерусалим)
2. Набоков помог мне духовно выжить и самореализоваться на другой планете, какой в семидесятые годы для вчерашних кремлевских подданных оказался Израиль. Нас, репатриантов из СССР, тогда было совсем немного, и, естественно, поначалу мы очутились в языковом и культурном вакууме — ведь советские люди, инфантильные, наивные и вместе с тем агрессивные, вообще плохо приспосабливались к западной жизни. Некоторых одолела советская ностальгия, других увлекла на время расхожая религиозная альтернатива православного пошиба. Набоков явил собой блистательный образчик не маргинального, а совершенно полноценного существования в собственной и самоценной вселенной. Его «Дар» стал для нас подлинным даром.

отрывки; источник

Saturday, July 01, 2017

Comedian Celeste Barber shows how "normal people" pose compared to celebrities & models.

The Australian standup has amassed 1.8 million Instagram followers with posts that contrast celebrity fashion shots with her real-life reenactments

Celeste Barber’s Instagram parodies started as a joke between the Australian comedian and her sister before she put the pics online for everyone’s enjoyment.

- source

* * *
Celeste Barber: 'I get miffed with fashionistas thinking they are better than others'

The parodies are cheeky and funny – and speak volumes about the depiction of women in celebrity culture. And while it all started out as a joke exchanged between Barber and her sister before she put the pics online for everyone’s enjoyment, she’s also thrilled they resonate a deeper level.

“I never started out for it to be a body positive thing or be like, ‘fuck yeah’. It was always like, this is how celebrities get out of the pools [and] I’m like no, t-h-i-s is how you get out of the pool.”

Even though it’s unintentional, she’s happy for the images to be seen as a comment on sexism in the media. “I totally identify as a feminist, but I’m even more so now without knowing I was one. All of a sudden, I’m like oh yeah, I’ll march and shit, because I’ve got a voice.”
- source

Monday, June 26, 2017

Beautiful Villages of France. The backyard jungle - Arte TV

Beautiful Villages of France
Membership is not free, and every village has to pay an annual fee to the association. If a village does not respect the rules defined by the association, it may be excluded. Some villages also decided to quit the network after some years. The main criteria concern the aspect of the village: its population must not exceed 2,000 inhabitants, it must have a rural character and at least 2 national heritage sites. - source

Religion, geography, war, wealth and creativity all helped to shape the beautiful villages of France that still stand today.
- see Arte TV

* * *
Merveilleux jardin (2014)

Merveilleux jardin - Le réveil du printemps

The Backyard Jungle/ Spring Awakening

By German documentalist Jan Haft

Merveilleux jardin - Le temps de la cueillette

Thursday, June 22, 2017

Вот почему у всех противогазы/ 1st day of WW2 in diaries of Soviet people

Первый день Великой Отечественной войны, 22 июня 1941 года, в дневниках советских людей.

(на фото: жители Киева, 23 июня 1941 года)
* * *
Лев Федотов*, выпускник школы, 17 лет (1923–1943)
(Стал известен благодаря сделанным им в своем дневнике прогнозам политических и военных событий):

21 июня. ...Теперь, по моим расчетам, если только действительно я был прав в своих рассуждениях, т. е. если Германия действительно готовится напасть на нас, война должна вспыхнуть именно в эти числа этого месяца или же в первые числа июля. То, что немцы захотят напасть на нас как можно раньше, я уверен: ведь они боятся нашей зимы и поэтому пожелают окончить войну еще до холодов.

...Эх, потеряем мы много территории! Хотя она все равно потом будет нами взята обратно, но это не утешение. Временные успехи германцев, конечно, зависят не только от точности и силы их военной машины, но также зависят и от нас самих. Я потому допускаю эти успехи, потому что знаю, что мы не слишком подготовлены к войне. Если бы мы вооружались как следует, тогда бы никакая сила немецкого военного механизма нас не страшила, и война поэтому сразу же обрела бы для нас наступательный характер, или же, по крайней мере, твердое стояние на месте и непропускание за нашу границу ни одного немецкого солдата...

Нам нужно было бы, ведя мирную политику, одновременно вооружаться и вооружаться, укреплять свою оборону, так как капитализм ненадежный сосед. Почти все восемьдесят процентов наших возможностей в усилении всех промышленностей мы должны были бы отдавать обороне. А покончив с капиталистическим окружением, в битвах, навязанных нам врагами, мы бы смело уж тогда могли отдаваться роскоши...

22 июня. ...Когда я включился в радиосеть, я услыхал потоки бурных маршей, которые звучали один за другим, и уж одно это необычное чередование патриотически-бодрых произведений мне рассказало о многом.

Я был поражен совпадением моих мыслей с действительностью... Ведь я только вчера вечером в дневнике писал еще раз о предугадываемой мною войне; ведь я ждал ее день на день, и теперь это случилось. Эта чудовищная правда, справедливость моих предположений были явно не по мне. Я бы хотел, чтобы лучше б я оказался не прав!..

[*С мальчишеских лет он бурно и страстно развивал свою личность во все стороны, он поспешно поглощал все науки, все искусства, все книги, всю музыку, весь мир, точно боялся опоздать куда-то. В 12-летнем возрасте он жил с ощущением, будто времени у него очень мало, а успеть надо невероятно много. Времени было мало, но ведь он не знал об этом. Он увлекался в особенности минералогией, палеонтологией, океанографией, прекрасно рисовал, его акварели были на выставке, он был влюблен в симфоническую музыку, писал романы в толстых общих тетрадях в коленкоровых переплетах. Кроме того, он закалялся физически — зимой ходил без пальто, в коротких штанах, владел приемами джиу-джитсу и, несмотря на врожденные недостатки — близорукость, некоторую глухоту и плоскостопие, — готовил себя к далеким путешествиям и географическим открытиям.
- писатель Юрий Трифонов о Льве Федотове

Несмотря на слабое здоровье, Лев настойчиво просился добровольцем на фронт. В 1943 году был призван в армию. 22 апреля 1943 года он в числе 12 осужденных военным трибуналом и трёх осужденных народным судом, с приговорами о досрочно-условном освобождении, был направлен с Казанского военно-пересыльного пункта в 31 запасную стрелковую бригаду (Марийская АССР, станция Суслонгер) — для пополнения отдельных штрафных рот. 25 июня 1943 года Лев Федотов погиб в бою в составе приданной 415 стрелковой дивизии штрафной роты у села Озёрского в Белёвском районе Тульской области (единственном в Тульской области, который был полностью освобожден лишь в 1943 году).]

* * *
Юрий Рябинкин, школьник, 15 лет, Ленинград (1925 – 1942):

...Выйдя на улицу, я заметил что-то особенное. У ворот нашего дома я увидел дворника с противогазом и красной повязкой на руке. У всех подворотен было то же самое. Милиционеры были с противогазами, и даже на всех перекрестках говорило радио. Что-то такое подсказывало мне, что по городу введено угрожающее положение.

Придя во Дворец, я застал только двоих шахматистов... Расставляя шахматы на доске, я услышал что-то новое, обернувшись, я заметил кучку ребят, столпившихся вокруг одного небольшого парнишки. Я прислушался и... замер...

– ...Вчера в 4 часа ночи германские бомбардировщики совершили налет на Киев, Житомир, Севастополь и еще куда-то – с жаром говорил паренек.– Молотов по радио выступал. Теперь у нас война с Германией!

Я просто, знаете, сел от изумления. Вот это новость! А я даже и не подозревал такой вещи. Германия! Германия вступила с нами в войну! Вот почему у всех противогазы.

* * *
Филадельф Паршинский, пенсионер, 54 года, Архангельск (1887 – после 1942)
(Был арестован в 1942 году, осужден по 58-й статье на 10 лет лишения свободы):

...День многооблачный, да и солнечный, притом теплый, потому что ветерок с юга... В 16 часов +17 °С, и в 17 часов +16 °С (аптека).

Публика с ума сходит: создают огромные очереди за черным хлебом, за сушкой [по] 6 р. 90 коп. кило (другой нет уже), за солью. Продавщица даже заругалась: «Тьфу! Что за напасть такая! Только и делаю, что подаю пакеты с солью. Даже на полминуты не могу отдать руки весам, чтобы отвесить покупателю 500 граммов твердокопченой колбасы!» Это было в 16 ч. 35 мин. на углу Карла Либкнехта и Павлина Виноградова, а булочная на углу Володарского совсем опустошенная – одни только конфеты по 43 р. кило остались да «Кава гималяйска». В магазине № 4 Гастронома лихорадочно расхватывают консервы: паштеты, тушенку, горох с говядиной и др., булок нет. Так советские граждане реагируют на речь Молотова по радио. Ломоносовская библиотека победоносно выставила фото «Линкор Марат», чтобы запугать германских летчиков, если вздумают прилететь в Архангельск.

...Пользуясь ярко-солнечной второй половиной дня, самолеты кувыркаются над Архангельском, устрашая внутренних врагов СССР (потому что внешние враги этого кувыркания не видят).

* * *
Нина Захарьева, медицинский работник, 33 года (родилась в 1908 году)
Свидетельница блокады Ленинграда:

Объявление войны слушала в вестибюле больницы имени Видемана. У телефонов стояли необычайные очереди женщин. Разговор по трафарету: «Тебя вызывают в военкомат». И слезы. Или: «Только постричься и побриться отпустили. К пяти вечера обратно».

Что чувствовала я в тот первый день войны? Только одно – необъяснимый ужас. Ужас перед грядущим. Тот, кто умер, уже не страдает. Оставаться в живых – вот что страшно.

Казалась непостижимой возможность работать, учиться, что-либо делать. Казалось, после первой же из бомбежек население будет подавлено настолько, что опустятся руки и мысль будет направлена только на одно: «Сегодня они прилетят снова!» И они прилетают.

Ночью была первая воздушная тревога. Стало страшно холодно. Стучали зубы. Я сидела на подоконнике 7-го этажа и смотрела на дымки разрывов. И была неимоверно довольна тем, что все же можно что-то увидеть. В наши-то окна – ничего. Двор – коробка. А видеть – наполовину обрести покой.

...Опасность должна быть прямо перед лицом. Смотреть на нее надо с широко открытыми глазами. Тогда не страшно. Ведь и в расстреле, наверное, самое ужасное – завязанные глаза. Нет, срывать повязку, скрестить руки, – «Ну?!» – бросить, выплюнуть это междометие в лицо врага. Гордо. С ложным убеждением свободной воли.

Отрывки; источник

Monday, June 19, 2017

Grandma's Picture Cards/ Hiroko Sogo and her 'etegami'

NHK World TV - Grandma's Picture Cards - source

They say “giving opens doors”. And one grandma knows that well.

80-year-old Hiroko Sogo makes picture cards with simple, warm illustrations and thoughtful messages. When people find a card they like, she gives it away, bringing smiles to their faces and cheering herself up. Her creations have touched the hearts of people in her town and across Japan. It's the story of authentic exchanges between a gentle grandma and people inspired by her illustrations and words.

* * *
Муж Хироко Сого умер 15 лет назад; трое детей живут отдельно, со своими семьями.
Её хобби – рисование открыток и надписей к ним, своеобразные пожелания-напутствия.

Хироко-сан начала рисовать открытки 13 лет назад, чтобы справиться с одиночеством.
Дарит свои открытки людям у входа в храм – три раза в неделю она неизменно приезжает на это место.

see photo album

* * *
She's an artist simply and affectionately known as the "Castle Grandma."

Hiroko Sogo's folk art is called "etegami" (picture letters), which combines simple images and thoughtful words on paper or postcards.
The 79-year-old's long-standing theme is Marugame Castle, which stands in her hometown on the island of Shikoku.

Using the watercolor kits her children once used, Sogo sketches seasonal flowers and birds, often seated near the moat or in front of the historic Genkansaki-gomon gate.
“I sketch everything, even fallen or withered leaves. Everything has its own beauty,” Hiroko Sogo-san said.

Her work has now finally been published in book form, titled "Oshiro no Obaachan Kokoro no Etegami” (Castle grandma’s picture letters from the heart).

As a frequent fixture at the castle, Sogo acquired the nickname of Castle Grandma and has handed out one of her pictures for free to about 12,000 people - visitors from far-flung places such as the United States, France, Norway and Burkina Faso.

The simple aphorisms she adds to each picture include, “Don’t pull another person’s leg - Lead by the hand, instead” and “Laughter is the best cosmetic.”


Sogo started sketching 12 years ago after the death of her husband, a doctor. Her favorite subjects are the wildflowers, grasses and the moat of the castle, which was constructed in the 17th century.

She held an exhibition of her works at the castle, which attracted locals as well as many tourists from Japan and overseas.

An editor at the publisher Kadokawa Corp. was impressed with her story in the Kagawa Prefecture edition of The Asahi Shimbun on April 6. The editor checked Sogo’s etegami on an electronic edition of her works and immediately offered to publish them in print form.


“She has a nice cute smile and acts as a magnet for all the people around her,” the editor said. “Each etegami in the book is almost pocket-size so the reader can keep it at hand. I hope many people will pick up the book and get lightened up by the grandma’s smile and paintings.”

- source

Sunday, June 18, 2017

Главный итог жизни: жизнь — это не благо/ Varlam Shalamov

110 лет Варламу Шаламову

В. Шаламов - Несколько моих жизней, отрывки

Мне пятьдесят семь лет. Около двадцати лет я провел в лагерях и в ссылке. По существу я еще не старый человек, время останавливается на пороге того мира, где я пробыл двадцать лет. Подземный опыт не увеличивает общий опыт жизни — там все масштабы смещены, и знания, приобретенные там, для «вольной жизни» не годятся. Человек выходит из лагеря юношей, если он юношей арестован.

В одной из статей обо мне писали, что я прошел вместе с нашей страной по всем ее рубежам. Это — удачное выражение. И я хорошо помню Первую мировую войну — «германскую» войну, мобилизацию, телеги с новобранцами, пьяный «Последний нынешней денечек», немецких военнопленных, переловивших всех городских голубей. Примерно с 1915 года голубь перестал считаться священной птицей в Вологде.

Отец очень любил хозяйство — огороды, а также кур, уток, рыбную ловлю, охоту. К рыбной ловле он меня не приучил, к охоте — еще меньше. Ненавижу охоту и по сей день и горжусь, что за всю свою жизнь не убил ни одной птицы, ни одного зверя.

Одно из страшных воспоминаний детства: улюлюкающая толпа несущихся по бульвару за удирающей красной белкой — крохотным напуганным существом — которое в конце концов убивают палками, камнями под рев, улюлюкание людей, которые в это время теряют все человеческое и сами обращаются в зверей.
Ловля таких забегавших в город белок на бульварах была традиционной городской забавой. Я видел эти страшные картины в детстве не один раз.
Вторым была смерть козы. Коза Тонька наелась какой-то дряни, заболела и умерла.
Ветеринара мы не звали, да и вряд ли были тогда какие-нибудь ветеринары.

...
Помню, были в большой моде антирелигиозные диспуты.
Я сам был участником этих диспутов. Мой отец, слепой священник, ходил сражаться за Бога. Сам я лишен религиозного чувства. Но отец мой был верующим человеком и эти выступления считал своим долгом, нравственной обязанностью.
Я водил его под руку, как поводырь. И учился крепости душевной.
Помню, как в железнодорожном клубе он, увлекшись, повернулся во время речи в сторону и говорил, говорил в кулисы, в стену, и мне стоило большого труда повернуть его к слушателям. Он увлекся и ничего не замечал.
Семья рассыпалась. Отец сидел целые дни в кресле — спал днем. Я пытался его будить — врачи сказали, что ему не надо спать. Однажды он повернулся ко мне лицом и с презрением к моей недогадливости сказал: «Дурак. Во сне-то я вижу». И этот разговор я не смогу забыть никогда.

...
Работал в газете, в журналах, написал много очерков, статей.
И очень хорошо понял, что для писателя, для поэта работа в газете — худшее из занятий. Это не разные уровни общего литературного дела. Это — разные миры. Журналист, газетный работник — это помощник своих хозяев. Писатели же — судьи времени. Лучше быть продавцом магазинным или газетным киоскером, чем в газете работать, лучше быть следователем, доктором, учителем, только не газетным работником.
Художественное изображение событий — это суд, который творит писатель над миром, который окружает его. Писатель всесилен — мертвецы поднимаются из могил и живут.
Я понял также, что в искусстве места хватит всем и не нужно тесниться и выталкивать кого-то из писательских рядов. Напиши сам, свое.

...
В ночь на 12 января 1937 года в мою дверь постучали:
— Мы к вам с обыском. Вот ордер.

Донос на меня писал брат моей жены <Борис Игнатьевич Гудзь>.
С первой тюремной минуты мне было ясно, что никаких ошибок в арестах нет, что идет планомерное истребление целой «социальной» группы — всех, — кто запомнил из русской истории последних лет не то, что в ней следовало запомнить. Камера была набита битком военными, старыми коммунистами, превращенными во «врагов народа». Каждый думал, что все — страшный сон, придет утро, все развеется и каждого пригласят на старую должность с извинениями. Но время шло — почтовым ящиком Бутырской тюрьмы служила деревянная дверь в бане. На красноватых, как будто политых человеческой кровью метлахских плитах бани Бутырской тюрьмы нельзя было нацарапать никаким инструментом ни одной черточки. Знаменитый химик позаботился о том, чтобы сделать тюремные плиты крепче стали. В допросных коридорах, на стенах «собачников» — приемных, карантинных камерах тюрьмы были зеленые стеклянные плитки такого же непробиваемого рода. Никакая краска, ни химический карандаш — ничто не ложилось на эту проклятую плитку. Можно было ведь сделать на них краткое, но важное сообщение, знак, по которому другой человек, еще остававшийся в тюрьме, мог сделать важные выводы. Но стены Бутырки были мертвыми, <стеклянными>, а вывод на прогулочном дворе не приводил обычно к цели. В тюрьме все искусно разобщены физически — так же, как в лагере люди разобщались морально, там незримые стены.
В тюрьме живет единство, дух товарищеской солидарности, но — простота отношений — два мира — разделены тюремной решеткой, а это всегда сближает и тех, надзирателей, и нас, следственных арестантов.
Люди в следственной тюрьме делятся на два рода. Подлецу, когда он попадает невиновным в тюрьму, кажется, что только один он — невиновен, — а все окружающие его — несомненные государственные преступники. Как же — их арестовало НКВД, которое никогда не ошибается. Порядочный человек, когда он попадает в тюрьму, рассуждает так: если меня могли арестовать невинно, незаслуженно, как выражались в 1969 году газеты (как будто можно в отношении репрессий применить прилагательное «незаслуженное». Репрессия есть репрессия. Это государственный акт, в котором личная вина пострадавшего имеет второстепенное значение), то и с моим соседом по камере может случиться то же самое.

...С 1937 года по 1956 год я был в заключении. Условия Севера исключают вовсе возможность писать и хранить рассказы и стихи — даже если бы «написалось». Я четыре года не держал в руках книги, газеты. Но потом оказалось, что стихи иногда можно писать и хранить.

...Осенью 1956 года я был реабилитирован, вернулся в Москву, работал в журнале «Москва», писал статьи и заметки по вопросам истории культуры, науки, искусства.

* * *
«Я пишу о лагере не больше, чем Экзюпери о небе или Мелвилл о море. Мои рассказы — это, в сущности, советы человеку, как держать себя в толпе…».
- Варлам Шаламов

* * *
Ирина Сиротинская, отрывки из воспоминаний, источник

Как говорил Варлам Тихонович: «Что мы знаем о чужом горе? Ничего. Что мы знаем о чужом счастье? Еще меньше».

«Главный итог жизни: жизнь — это не благо. Кожа моя обновилась вся — душа не обновилась...»

Кошка
Кроме моей подруги еще одно существо оказало мне протекцию при знакомстве с Варламом Тихоновичем.
Я сначала не оценила всей важности этой рекомендации, и когда большой кот настойчиво стал тереться об мои ноги, я небрежно погладила его ногой. Тогда он вспрыгнул мне на колени и стал бодать мои руки, и я его согнала без всяких церемоний, чтоб не мешал. И удивилась, когда Варлам Тихонович растроганно сказал: «Не подходит к чужим».

Он рассказал мне о другой кошке, о кошке Мухе, которая погибла в 1965 году. «Ближе ее не было у меня существа никогда. Ближе жены...»
Муха гуляла с ним вечерами, как собака. Сидела на письменном столе, когда он писал. Существо, которое не мешало, но любило.
Когда кошка пропала, Варлам Тихонович искал ее всюду, даже там, куда свозят пойманных животных. Он рассказывал об этом, дрожа всем телом. «Я вошел, меня всего трясло, там в клетках на стеллажах сидят кошки — и молчат. Все молчат. Они все поняли и готовы умереть. Я звал ее, но ее там не было».
Рабочие, что-то ремонтировавшие во дворе, сказали Варламу Тихоновичу, что закопали утром убитую кошку. По просьбе В.Т. они ее выкопали. В.Т. ее вымыл, высушил на батарее, простился с ней и похоронил.

...
«Каждый мой рассказ — пощечина сталинизму и, как всякая пощечина, имеет законы чисто мускульного характера… В рассказе отделанность не всегда отвечает намерению автора — наиболее удачные рассказы написаны набело, вернее, переписаны с черновика один раз. Так писались все лучшие мои рассказы. В них нет отделки, а законченность есть…
Все, что раньше, — все как бы толпится в мозгу, и достаточно открыть какой-то рычаг в мозгу — взять перо — и рассказ написан.
Рассказы мои представляют успешную и сознательную борьбу с тем, что называется жанром рассказа... Пощечина должна быть короткой, звонкой... Каждый мой рассказ — это абсолютная достоверность. Это достоверность документа... Для художника, для автора самое главное — это возможность высказаться — дать свободный мозг тому потоку. Сам автор — свидетель, любым своим словом, любым своим поворотом души он дает окончательную формулу, приговор. И автор волен не то что подтвердить или отвергнуть каким-то чувством или литературным суждением, но высказаться самому по-своему. Если рассказ доведен до конца, такое суждение появляется».
(1971)

Фото: Февраль 1980 года. Дом инвалидов и престарелых №9

* * *
«Что я видел и понял в лагере», отрывки

Чрезвычайную хрупкость человеческой культуры, цивилизации. Человек становился зверем через три недели — при тяжелой работе, холоде, голоде и побоях.

Понял, что человек позднее всего хранит чувство злобы. Мяса на голодном человеке хватает только на злобу — к остальному он равнодушен.

Увидел, что единственная группа людей, которая держалась хоть чуть-чуть по-человечески в голоде и надругательствах, — это религиозники — сектанты — почти все и большая часть попов.

Понял, почему человек живет не надеждами — надежд никаких не бывает, не волей — какая там воля, а инстинктом, чувством самосохранения — тем же началом, что и дерево, камень, животное.

Видел, что женщины порядочнее, самоотверженнее мужчин — на Колыме нет случаев, чтобы муж приехал за женой. А жены приезжали, многие (Фаина Рабинович, жена Кривошея). (См. очерк «Зеленый прокурор». Собр.соч., т.I, с. 531-571).

Видел ледяной карцер, вырубленный в скале, и сам в нем провел одну ночь.

Убежден, что лагерь — весь — отрицательная школа, даже час провести в нем нельзя — это час растления. Никому никогда ничего положительного лагерь не дал и не мог дать.
На всех — заключенных и вольнонаемных — лагерь действует растлевающе.

Что перейти из состояния заключенного в состояние вольного очень трудно, почти невозможно без длительной амортизации.

Что писатель должен быть иностранцем — в вопросах, которые он описывает, а если он будет хорошо знать материал — он будет писать так, что его никто не поймет.

На фото: В. Шаламов с мертвой кошкой Мухой, 1965 год
* * *
В моей жизни я получил две похвалы, которые я считаю самыми лучшими, самыми лестными. Одну – от Генерального секретаря Общества политкаторжан, бывшего эсера Александра Георгиевича Андреева, с которым я несколько месяцев вместе был в следственной камере Бутырской тюрьмы в 1937 году.
Андреев уходил раньше меня, мы поцеловались, и Андреев сказал: «Ну – Варлам Тихонович, что сказать вам на прощанье, только одно – вы можете сидеть в тюрьме».

Вторую похвалу я получил почти через двадцать лет – в ноябре 1953 года, при встрече с Пастернаком в Лаврушинском переулке: «Могу сказать вам, Варлам Тихонович, что ваше определение рифмы как поискового инструмента – это пушкинское определение. Теперь любят ссылаться на авторитеты. Вот я тоже ссылаюсь – на авторитет Пушкина». Конечно, Борис Леонидович был увлекающийся человек, и скидка тут нужна значительная, но мне было очень приятно.

источник; (1960-е)

Синхронность иных событий завораживает/ Elena Korkina about Marina Tsvetayeva

Елена Коркина// June 18 2017 - via Facebook


О сегодняшней дате. Синхронность иных событий завораживает. Увидеть — и показать другим — одновременность не связанных в наших представлениях событий — занятие увлекательное. Недаром такой читательский интерес у книг-монтажей, например (реклама): Флориан Иллиес «1913. Лето целого века». Но довольно редко удается заметить случай, когда единство времени, места и действия пригнаны, словно в классической трагедии.

Сегодняшняя дата к таким редким случаям и относится (оговорюсь: возможно, случаи-то не так редки, как всеобъемлюща наша невнимательность).

Итак, время — 18 июня 1939 г., место — Ленинград.
Утром теплоход «Мария Ульянова» прибыл в ленинградский порт. Среди его немногочисленных пассажиров была Марина Цветаева и ее 14-летний сын. Нелегально прибывших, людей без документов, в город не выпустили, но желающим была устроена автобусная экскурсия по Ленинграду. Мур с испанцами поехал, а Цветаева предпочла экскурсии вагон поезда, который вечером должен был отправиться в Москву. Целый день она просидела в вагоне, сторожа вещи и читая.

А километрах в трех от вагона Цветаевой, в саду Шереметевского дворца на Фонтанке сидела Анна Ахматова под кустами пышно-цветущей сирени, позируя А. Осмеркину для своего портрета в зеленом платье.

«Здесь и теперь». А ведь сидели они на разных планетах, так кажется.

* * *
Елена Коркина// 22-06-2017
Последняя тетрадь Марины Цветаевой. «Начинается плач гитары...» На левой странице тоже Лорка («Селенье»).
Говорят, рукопись запечатлевает (как соты) момент написания, тот самый.

* * *
Елена Баурджановна Коркина, старший научный сотрудник высшей категории, «Дом-музей Марины Цветаевой»

NB: Елена Коркина, ФБ-профиль2

См. также:
Рассказывает составитель «Книги детства», научный сотрудник Дома-музея Марины Цветаевой, литературовед Елена Коркина (2014)

Wednesday, June 14, 2017

We all have secrets - they are part of us

source - PostSecret: Extraordinary Confessions from Ordinary Lives

The project that captured a nation’s imagination.
The instructions were simple, but the results were extraordinary.


“You are invited to anonymously contribute a secret to a group art project. Your secret can be a regret, fear, betrayal, desire, confession, or childhood humiliation.
Reveal anything — as long as it is true and you have never shared it with anyone before.
Be brief. Be legible. Be creative.”

This book is dedicated to every person who faced their secret on a postcard, released it into a mailbox, and bravely shared it with me, the world, and themselves.

Foreword

The Most Trusted Stranger in America

I met Frank Warren after seeing PostSecret at Automatic—a Washington, D.C., arts festival. As a practicing clinical psychologist and art gallery owner with an eye toward the psychological and healing aspects of art, I was looking for new artists to show at my gallery. At the PostSecret installation, I saw three rows of postcards, each with a taboo thought, each with artistic images, carefully clipped to display wires. There hung dozens of anonymous secrets on public display.

“This is one of the most amazing projects I have ever seen,” I said to my husband. “I’ve got to have this in the gallery.” Without pausing, my husband looked at me with worry. “Do you think the person who is doing this is safe?” he asked.

Frank, it turns out, is very safe. A father, husband, and business owner, he has no formal art background or training and refers to himself as an “accidental artist.” Four years ago Frank experienced an emotional crisis in his life. Developing a passion for postcard art projects was how he worked through it. It became his personal experience of healing through art. He doesn’t like to think too much about the origin or meanings of his postcard art works. He likens it to trying to understand why a joke is funny; the magic may be lost in the attempt to analyze it.
He does know this:
While at camp, when he was nine years old, he wrote a postcard to his family. He arrived home before the card did. Receiving it seemed magical and felt deeply meaningful to him. He had intercepted a message from himself as he had been days earlier. As he considers the event now, he believes those themes of home, understanding our changing identities, and self-communication held long-term inspiration.

Why is PostSecret so appealing? It is because Frank has tapped into the universal stuff of being human—the collective, often unconscious level of existence that defies age, culture, gender, economics, and so on. From this universal level come great and timeless works of art: theater, music, dance, visual art, and literature. At this universal level lie the depths of spirituality: mythological tales, sacred text, and ritual. Also from this universal level comes direct access to healing and personal transformation. Although in Western cultures we act as though there is a separation, there is no separation of the arts from spirituality or healing.

By participating in PostSecret, we all are invited into that collective level to become artists—free to explore and share private aspects of ourselves creatively, both through writing and through the alternative language of visual art. Whether we are PostSecret creators or viewers, we are affected and changed by experiencing the creative process and interacting with the resulting works of art.

The project also invites us into the collective level to heal ourselves, healing that has several characteristics similar to psychotherapy. For example, the prominent themes in PostSecret mirror some of the reasons people are drawn to psychotherapy:
seeking relief from suffering;
sharing painful experiences (especially concerning difficulties in relationships or feelings of isolation);
expressing shame and anxiety about aspects of self that are difficult to face;
and admitting ones impulses, fears, and fantasies.
Although many of the secrets are about psychological pain, the grist for the mill in psychotherapy, others are hopeful, optimistic, or even humorous. Hope and humor are certainly important aspects of the psychotherapeutic process as well.

In PostSecret, by being asked to share a secret, we are invited to journey into our depths, perhaps into the unconscious mind, beneath the level of our awareness at the moment. Perhaps we venture into the preconscious where our secrets are already on the verge of awareness and emergence, or maybe into the conscious, where our secrets are being held back, ready to be let out under the right circumstances. As in psychotherapy, we are provided with a projective screen onto which anything can be placed and viewed. In this case, it is the postcard.

Also, as in psychotherapy, there is an action element in PostSecret. There is something that we can do—fill out the postcard. Reading the postcards is also a form of taking action. Something might change. There is hope. My patients often tell me how much better they feel after making the phone call to arrange for the first therapy appointment or after the first psychotherapy session. They have taken action toward healing; they feel hopeful that their lives will improve.
Both in psychotherapy and in PostSecret, the goal is to bring experience to conscious awareness and to express what is deepest inside and not have it be the end of the world. The goal is to make inner experience concrete by placing it outside the self. This exercise gives us the potential and the opportunity for self-reflection, for self-acceptance, for increased understanding about the self, and for healing and personal growth.

PostSecret is even briefer than the briefest of psychotherapies. The healing experience in PostSecret is bite-size, manageable. One postcard, one shared aspect of self, the secret, shared in a structured way, shared as part of an art project that may slip quietly under the radar of the psychological defenses. Release the secret onto the card, then release the card to Frank by mailing it, and notice what happens inside.

Albeit an anonymous process, PostSecret also shares some characteristics of the healing relationship with psychotherapy. At the foundation of psychotherapy is relationship, no matter the technique. It is about one human being expressing authentic caring and concern for another, offering comfort, witness, acceptance, assistance, and hope. When you send the postcard to Frank, he is on the other end to receive it. The same person who has offered us an opportunity to share has taken an interest in us and is there for us, unconditionally.

In PostSecret, art and healing are one, brilliantly condensed into the elegant simplicity of filling out a postcard. All for the price of a 37-cent stamp.

Frank told me recently, “There are times when I feel like this project has chosen me and not the other way around, and at times it feels like it may have picked the wrong person.” Or maybe it has found exactly the right person.

Anne C. Fisher, Ph.D.
August 2005

* * *
Introduction

In November 2004, I printed 3,000 postcards inviting people to share a secret with me: something that was true, something they had never told anyone. I handed out these cards at subway stations, I left them in art galleries, and I slipped them between the pages of library books. Then, slowly, secrets began to find their way to my mailbox.

After several weeks I stopped passing out postcards but secrets kept coming. Homemade postcards made from cardboard, old photographs, wedding invitations, and other personal items artfully decorated arrived from all over the world. Some of the secrets were written in Portuguese, French, German, Hebrew, and even Braille.

One of the first PostSecrets I received looked like nothing more than a worn postcard filled with two shopping lists. But squeezed into the corner was a soulful admission, “I am still struggling with what I’ve become.

Like fingerprints, no two secrets are identical, but every secret has a story behind it. From the clues on this card, I imagined that this person had an internal struggle about sharing the secret. It was so difficult that they tried to use up the postcard as a shopping list, twice. But the urge to reconcile with a painful personal truth was so strong that they were ultimately able to find the courage to share it.

Secrets have stories; they can also offer truths. After seeing thousands of secrets, I understand that sometimes when we believe we are keeping a secret, that secret is actually keeping us. A New Zealander recently wrote the following about what they had learned from the PostSecret project, “The things that make us feel so abnormal are actually the things that make us all the same.

I invite you to contemplate each of the shared secrets in these pages: to imagine the stories behind the personal revelations and to search for the meaning they hold. As you read these postcards you may not only be surprised by what you learn about others, but also reminded of your own secrets that have been hiding. That is what happened to me.

After reading one particular PostSecret, I was reminded of a childhood humiliation—something that happened to me more than thirty years ago. I never thought of it as a secret, yet I had never told anyone about it. From a memory that felt fresh, I chose my words carefully and expressed my secret on a postcard. I shared it with my wife and daughter. The next day, I went to the post office, and physically let it go into a mailbox. I walked away feeling lighter.

I like to think that this project germinated from that secret I kept buried for most of my life. At a level below my awareness, I needed to share it, but I was not brave enough to do it alone. So I found myself inviting others at galleries and libraries to first share their secrets with me. And when their postcards found me, I was able to find the courage to identify my secret and share it too.
We all have secrets: fears, regrets, hopes, beliefs, fantasies, betrayals, humiliations. We may not always recognize them but they are part of us—like the dreams we can’t always recall in the morning light.

Some of the most beautiful postcards in this collection came from very painful feelings and memories. I believe that each one of us has the ability to discover, share, and grow our own dark secrets into something meaningful and beautiful.

- Frank

See also: PostSecret project

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...