Monday, January 28, 2013

архивы Радио Свобода/ svoboda.org - misc

...только неврастеники боятся скуки. Все лучшие вещи в этом мире скучны; даже если отвлечься от того, что (ошибочно, с точки зрения буддиста) именуется «реальной жизнью», то скука есть непременное сопровождение (и содержание) главных текстов, образов и звуков новейшего времени. Как заметила Сьюзен Зонтаг, «самое интересное в сегодняшнем искусстве скучно. Джаспер Джонс скучен. Беккет скучен. Роб-Грие скучен. И т.д., и т.д. Быть может, сегодня искусство должно быть скучным (что, очевидно, не значит, что скучное искусство непременно хорошее – это безусловно)». Если же вернуться к «жизни», то она вообще по определению скучна, спросите Чехова.

статья

* * *
Наш разговор — об образе детства в разных культурах. Оказывается, этот образ — разный. В Англии, например, по традиции детство должно быть суровым, иначе ребенок не будет готов к будущим испытаниям и ударам судьбы.

Эндрю Уахтел (американский филолог): Русское детство — это прежде всего литературная конструкция. То, что детство в русской культуре имеет оттенки ностальгические и элегические, связано, по-моему, с русским сознанием, культурным сознанием. Это желание найти хорошее в прошлом, способном затмить не очень приятное в сегодняшней жизни. Отчасти это же объясняет, почему русские так помешаны на истории России.

Детство: счастливое и не очень (послушать)

* * *
Ноздри, конечно, один из главных человеческих органов. Но орган этот, данный человеку природой, воспитывается, — впрочем, как и всё прочее, — культурой. И тут ни убавить, ни прибавить: кому и горький хрен малина, кому бланманже — полынь.

Улетучились запахи колониальных времён, а потомки бывших заклятых врагов толкутся в марсельских универмагах в искусственной кондиционированной прохладе, в скромном пластмассовом и нейлоновом душке, и их смуглые пальцы тянутся к мертвенной шкуре целлофановых оболочек

Особенности обоняния

* * *
2008 год, польская журналистка Кристина Курчаб-Редлих (Krystyna Kurczab-Redlich) рассказывает о своей книге «Головой о кремлевскую стену» (2007):

отрывки,
полный текст,
послушать

Она прожила в России в общей сложности более 14 лет. Вышедшая в Варшаве книга «Головой о кремлевскую стену» (2007), в которой пани Кристина рассказывает о своем российском опыте, разошлась большим тиражом – более 10 000 экземпляров - и получила две награды: «Книги осени 2007» и престижную награду имени философа и правозащитника Юзефа Тишнера.

– Потому книга так называется, что такое ощущение и мое, и, я думаю, всех политиков, которые не знают, как им быть сейчас, как им действовать. Все было понятно, когда была холодная война, что было хорошо, что было плохо. И тогда отношение к Советскому Союзу было однозначное. А сейчас эта политика очень сложная, и они не могут защищать права человека, что должно быть основой демократической цивилизации, не могут этого делать потому, что есть проблема сырья, и они продают душу за сырье. И это все. Поэтому книга так и называется.

Из книги: «Я - журналистка. Меня, прежде всего, интересуют факты. Я должна сосредоточиться только на них, глубоко спрятав эмоции. Ничего не выходит. Россия - центрифуга эмоций. В политике и повседневной жизни. Здесь, где потоки вина и слёз, крови и водки сливаются в реку, омывающую каждый день, бесстрастное описание - фальшь. А фальши я стараюсь избегать.
По образованию я юрист. Из всей юриспруденции меня интересует не столько создание законов, сколько их применение. Справедливость. Категория необычайно редкая в отношениях между властью и народом. Разве, когда пишешь об этом, можно сохранить изящную дистанцию?

А еще я просто человек, который, живя в России много лет, соединил свою судьбу с судьбой ее жителей, был среди них, а не где-то снаружи, в искусственных анклавах для иностранцев. Моим главным источником существования были гонорары за статьи. Я ездила в том же метро, на тех же поездах, что обычные россияне. Лежала в их обычных больницах. Бывала - не как журналист, а как простой гражданин, - в отделениях милиции, представала перед судом. Поэтому моя судьба - часть их судьбы. Поэтому я так хотела, чтобы это была хорошая судьба.

Дирекция телеканала, с которым я сотрудничала, относилась к известиям из-за границы, как к пятому колесу у телеги, и не любила вкладывать в них средства. У меня даже не было камеры. Время от времени удавалось выпросить денег, чтобы нанять оператора на месте, в Москве. Я всегда приходила в восторг, наблюдая работу российских коллег. Не только потому, что, как правило, это были хорошие профессионалы (хотя я нанимала самых дешевых), но и потому, что они вкалывали, как роботы. Без перекуров, без перерывов на кофе и обед.
Они были очень русские: словно не чувствовали мороза и жары, усталости, голода. Работа должна быть сделана, значит, ее делают, вот и всё. Они были надежны и пунктуальны. И - как настоящие русские - никогда не жаловались. Нет машины? Едем в метро. И спокойно забрасывали на плечо тяжелое операторское снаряжение.
Работая с ними, я смогла понять феномен расцвета российской рыночной экономики. Во всяком случае, там, где эта экономика зависела от находчивости и трудолюбия обычного человека. Там, где государство меньше всего ему мешало. Вот если б отнять Россию у бюрократов и отдать обычным, работящим - как мои коллеги операторы - россиянам, это была бы страна с молочными реками и кисельными берегами. Только... если б эти обычные, работящие россияне сами немедленно не захотели стать бюрократами.

[...] Я в первый раз приехала в Россию в 1987 году и провела там один месяц. Это была шоковая терапия. Я, тоже гражданка социалистической страны, вообще не представляла себе, что может существовать что-то такое, что я увидела тогда. И я очень хотела вернуться, чтобы понять, какие эти люди, которых я там увидела – серые, грустные, не очень-то приятные - какие они, в действительности, есть.

[в Польше] Нас не настраивали так против Запада. Все эти разговоры о «гниющем Западе», конечно, мы воспринимали с юмором. Польша тоже находилась за железным занавесом, только он был с большущими дырами. И через эти дыры проходил какой-то воздух свободы. Мне повезло, потому что я уже в конце 60-х годов поехала совершенно случайно в Париж. Родители-то думали, что я там останусь. Конечно, это был шок, но не такой, какой я пережила, спустя годы, в Москве.

[...] Я попала в Чечню в 1997 году в первый раз надолго, я там жила почти два месяца. Это совершенно другой мир. После войны это все, конечно, сильно потрясло, тем более, что я очень хорошо помню и рассказы моих родителей, и все, что происходило и во время войны, и после войны в Польше. И эта картина разрушенного Грозного очень сильно наложилась на картину разрушенной Варшавы. И вообще, я же из этого поколения - я родилась вскоре после войны. Я очень хотела дать себе ответ на вопрос ПОЧЕМУ. Почему все это произошло, почему все эти люди такие. То, что очень сильно на меня повиляло тогда, в 1997 году, это отсутствие ненависти у чеченцев к русским. Они с большим сочувствием рассказывали о призывниках, о бедных молодых парнях, голодных и брошенных там, как пушечное мясо. И ненависти там не было. Она потом родилась, годы спустя, во время другой чеченской войны.

Из книги: «Чечня умирает в одиночестве. Ведь кто не умирает на экране, тот - для мира - не умирает вообще.

[...] «В России пьют почти все. Почему? Русские говорят: “Не от хорошей жизни”.
Главное гнетущее чувство, которое вызывает постоянную необходимость искать утешения, - как бы патетично это ни звучало - беззащитность перед насилием. Психическим и физическим. Тем, которому подвергаешься сам, и тем, которому подвергаешь других. Малым и большим. В отношениях между государством и личностью. Государством, которое веками, почти беспрерывно, развращает подданных тиранией, деспотизмом, террором, и личностью, которой всегда, в том числе сегодня, помыкает чиновник, которую бьет милиционер, грабит инспектор. Личностью, которую неправедно осуждает суд, запугивает мафия, дурачат средства массовой информации... Но когда эта личность сама входит во власть, часто и она помыкает, бьет, грабит, выносит неправедные приговоры и лжет.

Пьют и жертвы и палачи (почти все солдаты, вернувшиеся из Чечни, - а их прошло через эту республику больше трех миллионов - нуждаются в лечении от наркомании и тяжкого алкоголизма). Насилие - попеременно то совершаемое, то испытанное на своей шкуре - всех выводит на замкнутую орбиту страха. Там, где закон всегда защищает интересы государства от личности, где голос личности ничего не значит, личность уничтожает свою беспомощность единственным доступным ей способом: уничтожая себя. Топя себя в водке.

Иногда кажется, что Россия действительно хотела бы однажды проснуться трезвой, чистой и веселой. Счастливой. Не такой измученной. Но лекарства и “кодирование” тут не помогут. Должна измениться атмосфера. Должна появиться власть, которая будет хоть немного уважать подданных и меньше ранить их душу. Однако душа не является официальной политической категорией. Официальная политическая категория - это результаты выборов. Результат манипулирования душой и промывки мозгов. Власть выбирают всё те же, всё так же обманутые и оболваненные граждане».
*
«Я пыталась понять причину жестокости Путина». Разговор с польской журналисткой Кристиной Курчаб-Редлих, январь 2013 (послушать)

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...