Tuesday, June 19, 2012

«Человек без свойств» - роман и его автор/ Robert Musil and ‘The Man without Qualities’

Д. В. Затонский. Роберт Музиль и его роман "Человек без свойств"
(предисловие к изданию 1984 г.)
Перу Музиля принадлежат и небольшой роман "Смятения воспитанника Тёрлеса" (1906), и сборники новелл "Сочетания" (1911), "Три женщины" (1924), и пьеса "Мечтатели" (1921), и фарс "Винценц и подруга значительных мужчин" (1923), и малая проза, и множество эссе, статей, театральных рецензий. Однако все это вместе взятое заполняет в Собрании сочинений четыре тома, а колоссальный, так и не завершенный роман "Человек без свойств" - пять. Суть, впрочем, не в количестве. В 1905 году (то есть еще до издания "Тёрлеса") в музилевском дневнике появляется упоминание о замысле будущего большого романа, и углублением, расширением, видоизменением, реализацией этого замысла писатель занимался всю оставшуюся жизнь. "Человек без свойств" - при всей сложности, при всей противоречивости и невзирая на незавершенность - крупнейшее явление литературы XX века; это - расчет с прошлым и поиск нового, в том числе и в области романной формы.

...если бы он написал только "Человека без свойств", это - при всей первоклассности прочих вещей – ничего не убавило бы в посмертной его славе. Ибо она есть слава сочинителя "Человека без свойств". И сегодня она велика: книги Музиля - трудночитаемые книги, никак не бестселлеры - переведены чуть ли не на тридцать языков; существует "Международное общество Музиля" с президентом, членами и целым штатом сотрудников; о мастере уже написаны сотни монографий, диссертаций, статей...

...по словам текстолога Адольфа Фризе, готовившего чуть ли не все посмертные издания Музиля, "редко в литературе отдельное произведение отражает столь концентрированно, можно даже сказать исчерпывающе, образ самого художника, как этот роман".

Не по небрежности я не назвал до сих пор годы, в которые оригинал романа впервые увидел свет. 1930-1943 (а может быть, даже 1952-й), ибо это потребовало бы немедленного разъяснения. Ведь Музиль скончался еще в 1942-м. В 1930 году гамбургское издательство "Ровольт" опубликовало первый том книги, в 1932-м - тридцать восемь глав второго тома, в 1943-м вдова Музиля опубликовала в Швейцарии остальные, более или менее готовые к печати, главы этого тома. В 1952 году А. Фризе осуществил переиздание всего романа, расширив его за счет извлеченных из архива набросков, заметок, автокомментариев. Русский перевод сделан лишь с текста, печатавшегося при жизни писателя, и с четырнадцати опубликованных его вдовой глав, редакция которых, однако, неокончательна, а нумерация условна.
После того как вышел в свет первый том "Человека без свойств", Музиль был признан знатоками тем художником, который сделал для немецкой литературы не меньше, чем Пруст - для французской. Томас Манн назвал эту книгу «художественным начинанием, чье чрезвычайное значение для развития, возвышения, одухотворения немецкого романа не подлежит ни малейшему сомнению»; Арнольд Цвейг написал, что «Музиль был воплощением того лучшего, что способна дать австрийская литература»; Брох сказал, что «Музиль принадлежит к... абсолютным эпикам мирового формата».

Музиль публиковался мало, потому что писал медленно и трудно, по мере накопления опыта и совершенствования мастерства - все медленнее и все труднее: его требовательность к себе возрастала и непомернее становились задачи, которые он себе ставил.
Вслед за первым томом "Человека без свойств" издатель Эрнст Ровольт (по вполне понятным коммерческим и даже дружеским соображениям) хотел как можно скорее опубликовать второй. Однако Музиль никак не укладывался в обусловленные договором сроки. Ровольт просил, потом угрожал, прерывал авансовые платежи и, видя бедственное положение автора, снова их возобновлял. Ничто не помогало. Музиль хотел (ведь ему до зарезу нужны были деньги) работать быстрее, старался подчиниться требованиям рынка - и не мог. Единственное, чего издатель добился, - это согласия Музиля, чуть ли не силой у него вырванного, на выход первых тридцати восьми глав второго тома. А когда следующая порция глав не смогла в 1938 году выйти в Вене из-за аншлюса [насильственное присоединение Австрии к гитлеровской Германии в 1938 г.], писатель, снова оставшийся без средств к существованию, облегченно вздохнул: он не считал эти главы вполне завершенными, да и вообще полагал, что роман лучше издать целиком, позднее, когда он будет дописан.

Западногерманский литературовед Г. Арнтцен в статье "Роберт Музиль и параллельные акции" назвал еще одну - на этот раз идеологическую - причину прижизненного забвения, которое окружало писателя: «Это не была судьба, это были "параллельные акции", так называемые обстоятельства. По их воле Музиль остался в тени. И таковой была их воля не потому, что Музиль опередил свое время, а потому, что он преследовал свое время по пятам. За это оно его и игнорировало». Ведь Музиль, полагает критик, в романе "Человек без свойств" создал, «наверное, самую значительную эпическую сатиру в немецкой литературе нашего столетия».

Он сочинял громоздкий, так сказать, совершенно "не сценичный" роман про Габсбургскую монархию - ту, которой уже нет, которая сгинула, которая, даже когда существовала, была каким-то бессмысленным пережитком. Кого тогда, в тридцатые годы, перед лицом разверзшихся пропастей и раскрывшихся далей, интересовал этот замшелый Франц-Иосиф со всем его облупившимся театральным реквизитом? Среди потенциальных музилевских читателей было мало таких, кто подозревал, и еще меньше таких, кто знал, что Австрия - это в чем-то пример, это в чем-то модель их собственного прошлого, настоящего и даже будущего, что хвори, мучившие Дунайскую империю, во многом станут их хворями, их живыми, неразрешимыми проблемами, что ее кризисы и ее беды, развившись и углубившись на иной социальной почве, заведут в тупик целые державы. Сегодня это видно если не всем, так, по крайней мере, многим.
"Эта гротескная Австрия, - читаем в музилевском дневнике, - ни что иное, как особенно явственный пример новейшего мира".
[...] Важна симуляция деятельности, отвлекающая горячие умы... Это - подход чисто австрийский, продиктованный мудрой дряхлостью и дряхлой мудростью здешней власти: Какания [слово образовано от аббревиатуры "к.-к." (kaiserlich-königlich - кайзеровско-королевская, нем.), предпосылавшейся названиям всех институций старой Австрии], - так Музиль называет свою родину, создавая из нее пародийную легенду, - «была по своей конституции либеральна, но управлялась клерикально. Она управлялась клерикально, но жила в свободомыслии. Перед законом все граждане были равны, но гражданами-то были не все».

Граф Лейнсдорф руководствуется принципом "laissez-faire" [попустительство (фр.)]; роскошная Диотима (намек на "учительницу любви" У Платона и идеальную героиню Гельдерлина), супруга высокопоставленного чиновника министерства иностранных дел и душа лейнсдофовского комитета, красуется на званых вечерах; генерал Штумм фон Бордвер, прикомандированный военным ведомством к этой "акции мира", печется об извлечении пользы для своего ведомства; немецкий промышленник Арнгейм, присоединившийся к ней, чтобы прибрать к рукам нефтяные месторождения Боснии и Галиции, ухаживает за Диотимой и проповедует свои взгляды; крикливый поэт Фейермауль (карикатура на Франца Верфеля) норовит направить все это движение по своему руслу, руслу человеколюбия столь же жестокого, как и человеконенавистничество юного пангерманца Ганса Зеппа. И все - впустую. Ибо эпоха, по Музилю, в значительной мере характеризуется фатальным разрывом между человеческими идеями и человеческими поступками.

В музилевском дневнике встречается такая запись: «Гельдерлин: в Германии нет людей, а только профессии. Использовать. Нарисовать типы Профессионалов». Все - или почти все - персонажи, что противостоят в романе Ульриху, и есть «типы профессионалов». Например, муж Диотимы, осторожный чиновник Туцци, «с самой что ни на есть чистой совестью подаст знак к началу войны, даже если лично не в силах пристрелить одряхлевшего пса». [...] генерал Штумм - штатский среди солдат и солдат среди штатских... маска надета на пустоту и выдает себя за «характер». Более того, фактически становится им - человеческим характером кризисной эпохи, «одинаково способным, - как пишет Музиль, - и на людоедство, и на критику чистого разума».

Музиль сравнил «Человека без свойств» с каркасом идей, на котором, подобно гобеленам, висят отдельные куски повествования. Главный среди таких «гобеленов» - «параллельная акция». Но есть и другие: дело патологического сладострастника Моосбругера, история безумной ницшеанки Клариссы, дружба Герды, дочери управляющего банком Фишеля, и националиста Зеппа и т. д. и т. п. Требовалось нечто, способное все между собою соединить. Связкой стал Ульрих, главный герой романа. Вот Ульрих – «непрофессионал».

В 1925 году Музиль сообщил одной из венских газет, что работает над романом «Близнецы», в котором изображается любовная связь брата и сестры. Опираясь на это сообщение и на некоторые другие факты, западногерманский исследователь В. Бергхан высказывает предположение, что ряд текстов, включенных А. Фризе во второй том «Человека без свойств», относится к тому старому романному фрагменту.
Ульрих должен броситься в объятия войны. Это, записывает Музиль, «конец утопий... Параллельная акция ведет к войне. Война... возникает как великое событие. Все линии сходятся на войне. Каждый на свой лад ее приветствует... Поскольку у них нет доверия к культуре, они бегут от мирной жизни».

«Техника рассказывания, - гласит одна из музилевских заметок. - Я рассказываю. Но это «я» - отнюдь не вымышленная особа, а романист. Информированный, ожесточенный, разочарованный человек. Я. Я рассказываю историю моего друга Ульриха. Однако и о том, с чем я столкнулся в других персонажах романа. С этим «я» ничто не может случиться, но оно переживает все, от чего Ульрих освобождается и что его все-таки доконало... Все прослеживать лишь настолько, насколько я его вижу... не выдумывать завершенность там, где ее нет во мне самом. В романе я стою в центре, хотя и не изображаю самого себя; это препятствует "сочинительству"».

...возникла новая романная форма - симбиоз эпоса и математики. Нередко такую форму именуют «интеллектуальным романом».

* * *
«Если вы отдадите в мои руки газеты, радио, кинематографическую промышленность и, может быть, еще какие-нибудь средства культуры, я берусь за несколько лет сделать из людей людоедов!»

Я взялась за роман Музиля, еще живя в Киеве (а купила красный двухтомник еще в Харькове, на «балке» с подержанными книгами – с Рымарской около театра Шевченко вниз по узенькому тенистому переулочку – погуглила: его красивое название – Классический)...
Чтение Музиля потребовало определенных усилий, поэтому после утомительных хлопот и волнений переезда в новую страну, я долго не решалась снова взяться за увесистый том в красной обложке. Меня, тогдашнюю неофитку, обманула и несколько разленила картонная курортность Дубаев. Когда же впечатления поулеглись, и первоначально едва заметные признаки отвращения к жизни в диснейленде-Дубае проросли и взошли буйным цветом, – оказалось, что единственное спасение – книжный эскапизм. И вот, среди увлечений Японией, дзэн буддизмом, Кундерой и прочими любимыми авторами – появилось время и любопытство для музилевского детища.

Второй том читался легче первого, – с появлением Агаты рассуждения стали чуть менее убористыми, да к тому же в ней угадывалась некая общность. Кроме того, я к этому времени уже сумела оценить ум и потрясающую ироничность автора.

Подтолкнул меня к чтению Музиля (я как-то уже писала о смерти Музиля, заметившего однажды: «Всё выглядит так, будто меня уже нет...») любимый мною Милан Кундера. Он неоднократно упоминает австрийского романиста в самом позитивном смысле.
Музиль в словаре «Семьдесят три слова» Кундеры
Музиль в «Преданных заветах» Кундеры

Кундера в книге «Бессмертие»: «Нет романиста, который был бы мне дороже Роберта Музиля. Он умер однажды утром, когда поднимал гантели. Я и сам теперь, поднимая их, с тревогой слежу за биением сердца и страшусь смерти, поскольку умереть с гантелями в руках, как умер боготворимый мною писатель, было бы эпигонством столь невероятным, столь неистовым, столь фанатичным, что вмиг обеспечило бы мне смешное бессмертие.
[…] Спустя долгое время Авенариус повторил:
- Мне кажется, ты слишком много работаешь. Подумай о своем здоровье.
Я сказал:
- Я думаю о своем здоровье. Я регулярно упражняюсь с гантелями.
- Опасно, тебя может хватить удар.
- Именно этого я и опасаюсь, - сказал я, вспомнив о Роберте Музиле».

В «Преданных заветах» Кундеры: «Какания Музиля предвосхищает всё: засилье техники, которой не управляет никто и которая сама управляет человеком, превращая его в статистическую единицу; скорость как высшая ценность мира, опьяненного техникой; тупая и вездесущая бюрократия; комическое бесплодие идеологов, ничего не понимающих и ничем не руководящих; журналистика — наследница того, что некогда именовалось культурой; прихвостни модерна; причастность к уголовному миру как мистическое выражение религии прав человека; детолюбие и детовластие».
Мимоходом отмечу, что цитирую по переводу главы «Творцы и пауки» с французского, сделанному Юрием Стефановым. Его работа выгодно отличается от перевода из имеющегося у меня бумажного издания. Пожалела, что Стефанов не перевел всю книгу...

Мотивы Кундеры – лёгкость и тяжесть бытия, телесность и душа, городская технократия, обезличивание, украденная журналистами и прочими гробокопателями приватность – всё это есть у Музиля. Как и первоклассное, то более, то менее язвительное, чувство юмора. Нынче критика называет книги Кундеры «интеллектуальными, мыслящими романами» - определение, данное самим Кундерой творчеству Музиля.

В «Бессмертии» же Кундера пишет:
«...почти все романы, когда-либо написанные, слишком подчинены правилам единства действия. Тем самым я хочу сказать, что их основа – единая цепь поступков и событий, причинно связанных. Эти романы подобны узкой улочке, по которой кнутом прогоняют персонажей. Драматическое напряжение - истинное проклятие романа, поскольку оно превращает все, даже самые прекрасные страницы, даже самые неожиданные сцены и наблюдения в простой этап на пути к заключительной развязке, в которой сосредоточен смысл всего предыдущего. Роман сгорает в огне собственного напряжения, как пучок соломы.
...Роман должен походить не на велогонки, а на пиршество со множеством блюд».

Уверенно заявляю, что именно таким пиршеством становится для неленивого и любопытного читателя «Человек без свойств». Сюжет здесь вторичен; это, можно сказать, сборник эссе на самые разнообразные темы, которые объединяет собою Ульрих, главный герой и альтер-эго автора.

А вкрапления картин природы и просто удачные описания – изображения, - чего-либо; прямо в духе Набокова, непревзойденного мастера визуальной словесности.
А уж рассуждения о гениальной лошади!
«Ведь что происходит, например, когда это изменчивое существо "человек" называет гениальным какого-нибудь теннисиста? Оно что-то пропускает. А когда оно называет гениальной скаковую лошадь? Оно пропускает еще больше. Оно что-то пропускает, называет ли оно игру футболиста научной, фехтовальщика - умным или говорит о трагическом поражении боксера; оно вообще всегда что-то пропускает. Оно преувеличивает, но приводит к такому преувеличению неточность, как в маленьком городе неточность представлений причина тому, что сына владельца самого большого магазина считают там светским человеком».
Музиль просто провидец – нынче это слово истаскано (среди прочих - восторженными пользователями интернета) и вовсе до полной утраты первоначального смысла.

Хлопаю в ладоши совсем как Пушкин при чтении своего «Годунова» (см. письмо Вяземскому от 1825 года: «...бил в ладоши и кричал, ай-да Пушкин, ай-да сукин сын!») – с тою разницей, что восторг Александра Сергеевича вызван им самим, а мой - Музилем.

Читая, делала заметки: много удачных отрывков и метких высказываний, но в целом нескончаемые рассуждения тяжеловесны; ощущение, словно на тебя наваливается мраморная плита. Но после, перечитывая выписанные отрывки, потираю руки и посмеиваюсь от удовольствия: какая язвительность! К тому же едва почувствуешь, что начинаешь задыхаться под спудом «мраморной плиты» – тут же натыкаешься на нечто спасительно – подчас по-набоковски виртуозно-воздушное, подчас едко ироничное.
Из романа:
«Если у нее не было особой причины для противоположного, она вела себя вполне порядочно».

«Современный человек родится в клинике и умирает в клинике, так пусть и живет как в клинике! — провозгласил недавно один ведущий зодчий».

«...ведь то, чего достигаешь, формирует душу, а то, чего хочешь, но не достигаешь, только искривляет ее; для счастья совершенно неважно то, чего ты хочешь, а важно только, чтобы ты этого достиг. Кроме того, зоология учит, что из суммы неполноценных особей вполне может составиться гениальное целое».

«...возвращаясь из скользкой пустоты музыки»...

«...и в конце концов не знаешь уже, действительно ли мир стал хуже или просто ты сам стал старше».

«"Я лишь случайна", - ухмыльнулась необходимость; "Я не очень-то отличаюсь по виду от лица больного волчанкой, если глядеть на меня без предрассудков", - призналась красота».

«...он был тонок, хрупок, темен и мягок, как висящая в воде медуза, когда читал книгу, которая его захватывала, или когда на него веяло дыханьем бесприютной великой любви, присутствия которой в мире ему никогда не удавалось понять».

«Из изящной словесности сам он читал, кроме мемуаров, только Библию, Гомера и Розеггера и немало этим гордился, потому что это предохраняло его от внутреннего разлада...»

«Ночью на человеке только ночная рубашка, а под ней уже сразу характер».

«...мировая история оптимистична, она всегда с воодушевлением делает выбор в пользу чего-то и лишь потом в пользу его противоположности!»

«Если угодно представить себе, как живет такой человек, когда он один, то рассказать можно разве только, что ночью в комнату глядят освещенные окна, а мысли, побывав в употреблении, сидят вокруг, как клиенты в передней адвоката, которым они недовольны».

«Чувство твердой почвы под ногами и прочной кожи на теле, такое для большинства людей естественное, развито у меня не очень сильно».

«...охотники, например, очень далеки от того, чтобы называть себя лесными мясниками, они называют себя опытными в отстреле друзьями животных и природы.»

«...его склонность к полноте придавала ему вид человека всесторонне образованного».

«Ты еще не замечал, что каждый человек находится в центре небесной сферы? Когда он уходит со своего места, она идет с ним. Так надо делать музыку - без участия совести, просто как будто это небесная сфера, что над тобой».

«Герда вылила волнение своей освободившейся руки на разные мелкие предметы, которые стала передвигать, и промолчала».

«Наверно, совсем не так трудно, как думают, сделать из человека готики или античной Греции современного цивилизованного человека. Ибо человеческое существо одинаково способно на людоедство и на критику чистого разума...»

«...без того, что внушает окружающим его внешняя сторона, человек - это только водянистый плод без кожуры».

«Все дороги к уму идут от души, но ни одна не ведет назад».

«...барственность неустрашимого мужества...»

«...как порой, в лихорадочно-ясные весенние дни, удлиняются предметы, когда их тени выползают за их пределы и неподвижно движутся в одну сторону, словно отражения в ручье».

«...или с длинными, тощими девичьими телами, которые любило тогда изобразительное искусство, подчеркивавшее их худобу похожим на мясистую чашечку цветка ртом».

«Выносить людей ему было трудно. У них часто бывала манера так сплевывать или пожимать плечами, что не оставалось никакой надежды и хотелось стукнуть их кулаком в спину, да так, словно надо было пробить дыру в стене».

«...близость Бетховена, Моцарта, Гайдна, принца Евгения витала вокруг этого, как ностальгия, которой уже томишься, еще не убежав из дому».

«Из-за сидячего положения голубой мундир генерала топорщился, морщась над животом, как нахмуренный лоб».

«Поезд времени - это поезд, который прокладывает перед собой свои рельсы. Река времени - это река, которая тащит с собой свои берега».

«Этот голос тети Джейн был как бы посыпан мукой; словно бы ты погрузил руку до локтя в тончайшего помола муку. Хрипловатый, мягко панированный голос. Взглянув на ее лицо, можно было, впрочем, подумать, что звучание ее голоса связано с бесчисленными морщинками, которыми ее кожа была заштрихована, как гравюра».

« – Смотрите, вот нож Моосбругера!
И в самом деле, нож этот был здесь, и Бонадея глядела на него с таким восторгом, словно, роясь в ящике, обнаружила там первый бабушкин орден за котильон.»

«...она чувствовала то, что чувствуют все люди, когда они серьезно больны, - что дух убегает, бросая тело, как раненого, на произвол судьбы».

«...замечал у Арнгейма признаки, указывающие у немолодого человека на страсть; лицо его бывало серо-желтым, дряблым, усталым, оно выглядело как комната, где в полдень еще не застелена постель».

«Арнгейм не заставил просить у себя разъяснений; слова стекали у него с губ, лились сквозь бледно-розовую щель между коротко остриженными усами и эспаньолкой».

«Там и сям торчали уже зажатые толпой экипажи, и властный поток обтекал их нескончаемыми черными волнами, на которых плясала разбрызганная пена светлых лиц».

«Арнгейм сидел при этом спокойно, дыша раскрытым, как лопнувшая почка, ртом».

«Поезд был полон, а ехали долго; капли общего разговора, просочившиеся в него за время пути, вытекали обратно. Среда веселой суматохи приезда, хлынувшей из двери вокзала, как из жерла трубы, в тишину площади, Ульрих подождал, пока эта струя не сделалась тоненькой, прерывистой струйкой; и вот он стоял в вакууме тишины, которая следует за шумом».

«...уже не зияла больше, ужасая глядящего на нее, та дыра, которую в первые дни после своего исчезновения оставляет человек, к чьему существованию привыкли...»

«Каждый раз, когда его поездки приводили его в города, с которыми он не был связан никаким делом, он очень любил возникавшее отсюда особое чувство одиночества, и редко бывало оно таким сильным, как на сей раз».

«Вдобавок они все еще спали в прежних своих детских, ибо комнат для гостей в доме не было, наверху, в мансарде, на складных кроватях, окруженные скудной утварью детства, чем-то напоминающей полость палаты для буйнопомешанных и вторгающейся в сны позорным блеском клеенки на столах или линолеумом на полу, в пустыню которого ящик с кубиками извергал некогда навязчивые идеи своей архитектуры».

«Воздух был блеклый, как что-то, пролежавшее долго в воде. Сад был невелик. Дорожки вскоре возвращались к себе же». [//сравнить в «Даре»: Аллея на ночь возвратилась из парка…]

«Там, куда падал свет газовых фонарей, эта ночь была со светло-желтым отливом. Соседние кусты составляли текучую черную массу. Там, где они вылезали на свет, они становились не то зелеными, не то белесыми, - это нельзя было точно определить, - зазубривались зубцами листьев и колыхались в свете фонарей, как белье, которое полощут в тихо струящейся воде».

«Глаза Ульриха восхитились даже тускло-золотым пивом, стоявшим, как он, проходя, увидел сквозь зеркальные стекла ресторана, на скатертях до того белых, что тени на них лежали синими пятнами».

«За окнами дождь все еще наполнял воздух своим дрожащим занавесом из капель и усыпляющим шумом, через однотонность которого лилась с небесных высот тоска. Агате казалось, что тело ее одиноко уже много веков; и время текло, словно оно стекало с водой с неба. [//созвучно стихотворению любимого Музилем Рильке] Свет в комнате был теперь как полый серебряный шестигранник. Синие, сладковатые ленты дыма небрежно сжигаемых папирос обвивали ее и Ульриха».

«...созерцание неба, когда на нем видны серые, розовые и желтые города из облачного мрамора».

«Воздух приносит сотни луговых запахов. Мысль и чувство суетятся вдвоем. Но перед глазами пустыня моря, за которую ты не отвечаешь, и всё, что имеет значение на берегу, растворяется в однообразном движении бесконечного зрелища. Она подумала о том, что все истинные натюрморты могут вызывать эту счастливую ненасытную грусть. Чем дольше смотришь на них, тем яснее становится, что изображенные предметы как бы стоят на пестром берегу жизни с глазами, которые видят чудеса, и с отнявшимся языком».

* * *

«Писание - это, как жемчуг, - болезнь».
(Музиль, Человек без свойств)

В общем, роман меня весьма впечатлил. И конечно, возбудил интерес к личности его автора. (Увы, я не способна удержаться от биографических интерпретаций произведений, о чем так мечтает Кундера: «Что касается псевдонима, то я мечтаю о мире, где писатели были бы обязаны по закону скрывать свое истинное лицо и пользоваться псевдонимами. Здесь тройная польза: радикальное сокращение графоманства; снижение агрессивности в литературной жизни; исчезновение биографических интерпретаций произведения».)

Не пожалела времени и провела целое исследование – в результате возникла подробная летопись жизни и творчества Роберта Музиля. В русскоязычном Интернете полной биографии не нашла; собирала по кусочкам и отрывкам из предисловий к роману, с англо- и даже немецкоязычных вебсайтов.

...Около 1923 года Музиль планирует опубликовать сборник своих эссе под названием «Попытки найти еще одно человеческое существо» ("Versuche einen anderen Menschen zu finden").
В записных книжках он пишет:
«По сути, это может быть называнием для всего, что когда-либо написано мной. Я не могу придумать никакого другого оправдания жизни, проведенной за письменным столом и приведшей к нищете. [...] Я всегда был писателем, всегда стремился только писать.
Так случилось в моей жизни, что люди бранили меня за это и называли меня больным человеком, аморальным человеком, интеллектуалом, естествоиспытателем, - короче говоря, всем, чем я не являюсь; и только с сопротивлением, под давлением немногих остальные привыкли к думать обо мне то, чем считаю себя я сам, кем хочу быть: писателем».
(источник, перевод с англ. Е.К.)

см. также:
Роберт Музиль - жизнь и творчество;
Цитаты из романа «Человек без свойств»

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...