Friday, April 03, 2009

Переводчица с японского Елена Михайловна Дьяконова; из интервью

Алена (Елена Михайловна) Дьяконова, род. 1948 г. - потомственный востоковед.
Её отец, Михаил Михайлович Дьяконов, - иранист, историк, переводчик классической персидской поэзии;
дядя, Игорь Михайлович - ассириолог, крупнейший специалист по Древнему миру;
двоюродный дед - академик-китаист Василий Михайлович Алексеев.
Сама Алёна Дьяконова - переводчик с японского.

После выпуска ШЗ с Е. М. Дьяконовой нашла интервью с ней:

Елена Михайловна Дьяконова - переводчик с японского языка, старого и нового.
Из интервью:

В 1960-е была мода на Японию, я прочитала главу из лучшего японского романа Х века "Повесть о Гэндзи" [в других переводах - часть 1, часть 2] в переводе академика Николая Иосифовича Конрада, и этот текст показался мне необычайно привлекательным, свежим каким-то. К тому же меня манил трудный язык, мой дедушка, папа и дядя вместе знали около 30 языков. А я где-то прочитала, что японский – самый трудный.

... [до поступления в университет] только переводы читала, работы о Японии. Мама собрала хорошую библиотеку Серебряного века, ей от первого мужа досталось много книг, и я в стихах Андрея Белого, Брюсова, Бальмонта находила японские мотивы. В 15-16 лет мне все это нравилось, и казались безумно романтичными виньетки в японском духе в тогдашних журналах и альманахах, в каких-нибудь "Записках мечтателей". Я занялась японским на волне детского романтизма, к тому же семейное влияние, но потом много раз жалела: "Надо было английский или французский..." Заниматься японским - все равно что таскать неподъемные камни, выучить его невозможно, каждый раз он другой, и едва покажется, что в чем-то разобралась, как памятник заканчивается и надо начинать все сначала... А потом - читательская аудитория-то невелика! - прочитают человек 25, скажут "Молодец!". Правда, в последнее время ценителей стало, пожалуй, побольше.

Чхартишвили - отличный переводчик, у него потрясающие переводы Мисимы Юкио.

Я мало размышляю о теории перевода, доверяясь скорее интуиции. Поэтому вопросом, каким должен быть перевод, задаюсь, только имея в виду конкретное стихотворение или рассказ, которые перевожу сегодня, сейчас, или памятник, вроде Оокагами - "Великого зерцала", над ним я работала больше десяти лет и думала, думала, думала...

Думаю, ["идеальный" перевод] - своего рода метафизическая удача, поэтому их практически не бывает, переводы вообще быстро устаревают, а уж идеальные... К тому же у каждого времени свое представление об идеале.

Составляя том (он вышел в минувшем, 2002-м году) великого писателя Мори Огай, я в который уже раз с восхищением перечитала "Семейство Абэ" в переводе Г. Ивановой. Перевод сделан давно, но это, пожалуй, самое свежее мое впечатление в этой области.
Очень люблю перевод одного из дневников поэта Мацуо Басе, сделанный известным переводчиком Виктором Сановичем; его опубликовала "Независимая газета", и он как-то канул, к сожалению, почти не замеченный специалистами. Прочла с волнением сочинения японского буддийского мыслителя Синрана в переводах того же Сановича. Они напечатаны только в японском университетском журнальчике, а потому, увы, практически неизвестны в России.

Недавно переводила поэтессу начала ХХ века Есано Акико (1878—1942). В 22 года она приехала из провинции в Токио, написала несколько стихотворений, первое опубликовала в 1900 году и прославилась за одну ночь. Писала она классические танка, но в стихах ее было столько страсти, что тогдашнее общество они поразили небывалой свободой и даже эротичностью. Дело в том, что она увела из семьи своего будущего мужа, что по тем временам было неслыханно. Этот бурный роман и напитал стихи Есано Акико безумным любовным огнем, они буквально потрясали читателей. Они и сейчас звучат абсолютно современно, хотя эротики, на нынешний вкус, в них нет и помину.
Это, скорее, такая, я бы сказала, "страстность эпохи Мэйдзи", эпохи совершенно необыкновенной. До той поры 300 лет Япония была закрыта для внешнего мира. Когда-то в древности страна, многое позаимствовав из Китая, затворилась, перерабатывая новое, но и храня свою самобытность. Случались периоды кратковременных контактов с внешним миром, но по преимуществу Япония оставалась закрытой страной, особенно для Европы. И вдруг во второй половине XIX века открылись все шлюзы - в одночасье возникли парламент, газеты, свободный стих, женщины надели платья и шляпки, появились чашки с ручками (до этого были без ручек)... За 20-30 лет Япония впитала в себя многое, но, непостижимым образом, сумела сохранила самобытность. И тут на волю вырвались страсти, это я и называю "страстностью эпохи Мэйдзи". В основном ее олицетворяла Есано Акико, и мне нужно было найти соответствия в русской литературе. По-моему, по духу ей близка Цветаева. Разумеется, параллель чрезвычайно рискованная, речь о сходстве чего-то почти и неуловимого, зыбкого...

"Великое зерцало" - точный перевод японского Оокагами, менять тут нечего, а вот главная книга стихов Есано Акико называется "Спутанные волосы", и это название, кажется, не слишком ласкает русский слух, намекает на какую-то неряшливость, что ли. Между тем, каждый японец узнает строчку из знаменитого стихотворения Х века "Спутанные волосы на ложе любви", изысканный поэтический эротизм. Акико смело отбросила слова "на ложе любви", ведь всем все и так понятно. А я мучаюсь - книга уже в типографии, через месяц-другой должна выйти. Добавить "на ложе любви" - получится длинно, да и, что называется, все карты раскроешь, а у Акико только намек...

Впрочем, можно взять для книги заглавие следующего ее сборника - "Маленький веер". Но по-русски это несколько жеманно, хотя по-японски хорошо - у гейш маленькие веера, а эта книга о веселых кварталах. К тому же "Маленький веер" - слишком привычный японский штамп.

Я неплохо знаю английский, но мне в голову не приходит искать параллели в английской литературе, мысль не настроена на эту волну.
Практически ни одна японская поэтическая форма не имеет соответствий в русской поэзии. Например, танка построена на асимметрии: пять строк, тридцать один слог, пять-семь-пять-семь-пять. Потому-то у нас мало удачных переводов танка.

Значительным явлением мне кажется перевод Виктора Сановича маленькой средневековой антологии "100 стихотворений 100 поэтов".
А вообще танка не очень дается русским переводчикам, как и английским. То, что я видела по-английски, в основном филологические переводы или авторские фантазии на тему японской экзотики.
Такого рода опыты обычно заканчивается крахом. Загадка танка состоит в том, что бесконечная игра слов рождает невероятную многозначность, появляется то, что я называю "мерцанием смыслов". Чтобы дать читателю хотя бы приблизительное представление о самой возможности разного прочтения танка, академик Н.И.Конрад публиковал рядом два перевода одного и того же стихотворения, но гармония целого, конечно, разрушалась, хотя смыслы и прояснялись. Кроме того темы танка рождают ассоциации, выработанные именно японской культурой, а русской, и западной не ведомые, так что переводы танка всегда выглядят, с одной стороны, чересчур категоричными, что ли, с другой - какими-то поверхностными,обедненными.
Мне не удалось отыскать подходящей жанровой и стилевой аналогии для старинного памятника "Великое зерцало" с его единством сухих исторических фактов и литературных биографий императоров и других выдающихся людей японского средневековья. Он создан в XI веке, а описывает ретроспективно эпоху VIII-XI веков. Я изучала разные биографии, в том числе античные, китайские, но не встретила ничего похожего. Пришлось придумывать способ передавать по-русски самый тип изложения этого довольно противоречивого памятника, воспроизводя переплетение изящной словесности с исторической хроникой. Снова и снова просматриваю книжку: то кажется - получилось, а то - нет.

...текст переливается, как муар. И не так уж важно, кто все эти люди. Описывается история рода, в которой человек словно бы растворяется, - род важнее семьи, тем более - отдельного человека.

У кого, по-вашему, удачно переведены хайку?
Е.Д.: ...у Веры Марковой.

В воспоминаниях Лидии Корнеевны Чуковской есть пассаж о том, как они с Ахматовой разбирали переводы хокку. По-моему, это единственный случай, когда японские переводы попали в поле зрения такого поэта и так высоко оценены.

Япония принимает все без оговорки - календарь, икэбану, чайную церемонию - и все перерабатывает по-своему, а затем предъявляет остальному миру. Для китайской культуры характерно какое-то надменное безразличие к сопредельным народам, к тому, что находится за пределами Поднебесной (хотя китайское влияние на дальневосточный ареал огромно), - а японцы после эпохи Мэйдзи сделались необыкновенно подвижными, переимчивыми, много сил и средств отдают распространению в мире знаний о своей стране, о ее культуре.

Японские цветные гравюры сначала потрясли Европу, вызвали восторг крупнейших художников, волну стилизаций и подражаний, а потом как "парижская новинка" взбудоражили художественный мир России.

...Мне советоваться с японцами сложно, они не всегда могут объяснить значение слова, я много раз с этим сталкивалась. Хотя хорошо говорят по-русски, как мы с вами, но почему-то после их объяснений понятнее не становится.

А как японцы, интересно, объясняются в любви?
Е.Д.: Загадка. Говорят, впрямую так и не признаются, об этом надо как-то догадаться.

А в литературе?
Е.Д.: Тоже не без сложностей. Мне не встречалось "Я тебя люблю" даже в современных романах. Да и ситуация для подобных фраз редко бывает подходящей.

Психологи, показывая внутренний мир японца, рисуют большую окружность, в центре которой сплошной линией чертят маленький круг. А вот у русских маленький круг - пунктиром, то есть русские пропускает в свою душу до самого дна.

...труд переводчика нелегок, но тот, кто однажды попробовал переложить на родной язык прочитанное на чужом, вряд ли когда-нибудь откажется от этого сильнейшего искушения.

см. также: Елена Дьяконова в Школе злословия

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...