Thursday, March 05, 2009

Кэтрин Мэнсфилд, жажда жизни... / Katherine Mansfield (1888-1923)

Sleep on, little one
All is well.
(из стихотворения Мэнсфилд, написанного в 15 лет)

Поразила последняя дневниковая запись... Потом разыскала больше – биографии, статьи, еще дневники...

"...на самом деле литературному произведению придает особый интерес именно личность автора", - совершенно справедливо замечает Сомерсет Моэм в той части "Искусства рассказа", которая посвящена Кэтрин Мэнсфилд.

Господи, как эта пожираемая болезнями женщина хотела – жить!

"...земля с ее чудесами - море - солнце... Со всем, что мы имеем в виду, говоря об окружающем мире. Я хочу войти в него, быть частью его, жить в нём, учиться у него, утратив всё наносное и приобретённое.

...Чертовски невыносимо любить Жизнь так, как я. С течением времени я, кажется, люблю её больше, а не меньше. Она никогда не входит у меня в привычку. Жизнь всегда чудо."

Отчаянные поиски врачей – сначала чтобы подтвердить – вернее, в надежде опровергнуть диагноз, туберкулез. Потом – санатории, размеренная жизнь которых так бесила её; поиски лечения... Часами - вдыхание испарений коровьего корма; рентгеновское облучение у полушарлатана...

"Привела в порядок бумаги. Многое разорвала и безжалостно уничтожила. Это всегда большое удовольствие".
Каково было ей написать эти спокойные слова...

Почему-то вспомнила – совсем из другой истории; из школьной советской программы, «Повесть о настоящем человеке», кажется. Но не самого легендарного поедателя ёжиков – а его соседа по больничной палате, стонавшего ночь напролет: «Пииить, пиииить...» Только потом разобрал, что он просил - «жить».

All is well. Всё хорошо.
Последние слова в её дневниках.

**
Из книги Питера Вашингтона «Бабуин мадам Блаватской»:

"Среди тех, кто терпеливо ожидал "чего-то", зная почти наверняка, что этим окажется смерть, была одна из самых известных обитательниц Приере, Кэтрин Мэнсфилд, там же и скончавшаяся. Она приехала в Фонтенбло из-за Орейджа, опубликовавшего ее первые рассказы в "Нью эйдж". К тому времени она уже болела туберкулезом и знала, что обречена. Всю жизнь она мечтала о чуде, как она писала Дороти Бретт, своему импровизированному врачу. В то же время она подозревала, что не только ее тело нуждается в излечении, и к концу жизни она стала отождествлять свое собственное излечение с исцелением всего мира. Она мечтала о таком враче, которому можно было бы довериться, который отнесся бы к ней с пониманием, а не просто как к пациенту, – о властном человеке, а не только об искусном докторе.

Первым кандидатом на этот пост стал русский доктор Манукин, лечивший пациентов рентгеновским облучением селезенки. Манукина ей порекомендовал ее друг, Сергей Котелянский; и Мэнсфилд, питавшая слабость к русской культуре, восприняла его как своего рода Чехова: мягкого, мудрого и сильного. В январе 1920 г. она поехала в Париж, чтобы познакомиться с ним, и он обещал ей вылечить ее. Сообщив хорошую новость Мидлтону Марри, своему мужу, Мэнсфилд тем не менее в своем дневнике отметила, что испытывает двойственное ощущение по отношению к доктору. Одна половина ее считает, что он человек хороший, а другая половина думает, что он просто самозванец. Но все-таки она начала курс лечения, из осторожности проконсультировавшись с врачами в Англии.

Она принимала и другие меры. Почти тогда, когда она консультировалась с доктором Манукиным, Орейдж послал ей анонимно опубликованную книгу о психическом контроле над психической пищей. "Космическая анатомия, или Структура Эго" Льюиса Уоллеса, одного из активных читателей "Нью Эйдж", произвела глубокое впечатление на Мэнсфилд, делавшую из нее выписки в свой блокнот. Но всех их вскоре сменил Гурджиев.

Мэнсфилд приехала в Париж в конце октября, когда Гурджиев начал наводить порядок в замке. Орейдж, прибывший 14 числа проездом в Приере, и еще один ученик Гурджиева посетили Мэнсфилд в гостинице. Она переехала в замок 17 октября, где ее поместили в Ритц, и она сразу прониклась симпатией к Гурджиеву, хотя и писала, что при первой встрече он показался ей "вождем пустынного племени". Дом сам по себе был холодным, вода в фонтане превратилась в лед, и она куталась в теплые вещи, присланные ей Идой Бейкер из Парижа, но ей было уютно и даже радостно, хотя в ее письмах и проскальзывает понятное волнение. К этому времени ей оставалось жить несколько недель.

Возможно, ее состояние можно описать как лихорадочное. Несколько раз она писала к Иде Бейкер в духе Гурджиева, осуждая ее за мрачное самопотворствование:

"К чему такая трагичность? Это не поможет. Она только мешает тебе. Если ты страдаешь, научись понимать свое страдание, но не поддаваться ему. Та часть тебя, что жила мной, должна умереть – тогда родишься ты. Переживи смерть!" [I. Baker. Katherine Mansfield: The Memories of LM, Michael Joseph, 1971, p. 218.]

Мэнсфилд с готовностью приняла жизнь в Приере, даже когда ее перевели из Ритца в маленькую спальню в общем коридоре на верхнем этаже, с жесткой постелью и голым столом. (В декабре, когда ее состояние ухудшилось, ее снова перевели в Ритц.) Кроме того, Гурджиев изменил распорядок дня и объявил, что теперь та работа, которая делалась днем, будет выполняться ночью. Посреди ночи Мэнсфилд мыла и чистила морковь в холодной воде, принимала вместе с другими учениками грубую пищу значительная перемена по сравнению с предыдущими месяцами [I. Baker. Katherine Mansfield: The Memories of LM, Michael Joseph, 1971, p. 223.]

Все по очереди занимались уборкой и приготовлением еды. Замок напоминал своего рода коммуну, и бесполезные занятия – вроде того, как Орейдж копал яму, – были исключением. Нужно было выращивать овощи, колоть дрова, делать ремонт в помещениях, ухаживать за огромным садом и парком. В поместье были домашние животные, в том числе коровы, которые заняли некоторое место в пребывании Мэнсфилд в Приере: Учитель однажды приказал ей провести некоторое время в специальной постройке над коровником, вдыхая запах коров. Один из ее биографов писал, что таким народным средством пользовались при болезни легких крестьяне в Восточной Европе, хотя сама Мэнсфилд ничего не сообщала о произведенном эффекте в своих письмах и дневниках. Небольшой балкончик позолотили, расписали птицами, насекомыми и постелили там матрасы с ковриками; двум ученицам, Адель Кафиан и Ольге Ивановне Гинценберг (позднее ставшей женой Франка Ллойда Райта), было приказано присматривать за ней.

Мэнсфилд совершенно переменилась в последние недели жизни. Она почти ежедневно виделась с Орейджем и о своем старом "я" говорила как об умершем человеке: "покойная Кэтрин Мэнсфилд" [I. Baker. Katherine Mansfield: The Memories of LM, Michael Joseph, 1971, p. 226]. Она сожалела о своих ранних рассказах, которые были чересчур поверхностны и злы, и хотела бы стать другой писательницей, чтобы, описывая персонажей, по-гурджиевски сражающихся на пути к самопознанию, показать "путь к Богу" [A. R. Orage. Talks with Katherine Mansfield// Selected Essays and Critical Writings, ed. Read and Saurai, London, 1935]. Но этому не суждено было случиться.

Гурджиев испытывал настоящую страсть к различного рода банкетам и праздникам, но особое представление он давал на Рождество – с тщательно изготовленными декорациями, с соответствующими церемониями и угощением. Мэнсфилд принимала участие в празднике и готовилась к Новому году по старому стилю (13 января), когда в Приере должен был открыться маленький театр. Она пригласила своего мужа, и 9 января он приехал и нашел ее "человеком, преображенным любовью" [Letters to John Middleton Murry, ed. J. Middleton Murry, Constable, 1951, p. 700.]. Пока Мэнсфилд жила в Приере, Марри по-своему искал Бога в Дитчлинге, графство Суррей, где был своего рода провинциальный Гурджиев – Миллер Даннинг, практиковавший йогу и опубликовавший мистический трактат "Земной дух" (1920). Этот Даннинг предупреждал друга, что учение Успенского злотворно. Поначалу, после встречи с женой и ее смерти, Марри благосклонно отнесся к Работе, но позже назвал ее "духовным шарлатанством".

В тот вечер были танцы. Подымаясь в свою комнату вместе с Марри, Мэнсфилд закашлялась. Когда они дошли до комнаты, из ее рта потекла кровь и через несколько минут она скончалась. Ей было тридцать пять лет. Ее похоронили три дня спустя, 12 января 1923 г., на расположенном неподалеку протестантском кладбище в присутствии мужа, сестер и нескольких друзей из замка, включая Гурджиева, который должен был увидеть в ее смерти недоброе предзнаменование для Приере".

Кэтрин Мэнсфилд в моих переводах

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...