Thursday, June 22, 2017

Вот почему у всех противогазы/ 1st day of WW2 in diaries of Soviet people

Первый день Великой Отечественной войны, 22 июня 1941 года, в дневниках советских людей.

(на фото: жители Киева, 23 июня 1941 года)
* * *
Лев Федотов*, выпускник школы, 17 лет (1923–1943)
(Стал известен благодаря сделанным им в своем дневнике прогнозам политических и военных событий):

21 июня. ...Теперь, по моим расчетам, если только действительно я был прав в своих рассуждениях, т. е. если Германия действительно готовится напасть на нас, война должна вспыхнуть именно в эти числа этого месяца или же в первые числа июля. То, что немцы захотят напасть на нас как можно раньше, я уверен: ведь они боятся нашей зимы и поэтому пожелают окончить войну еще до холодов.

...Эх, потеряем мы много территории! Хотя она все равно потом будет нами взята обратно, но это не утешение. Временные успехи германцев, конечно, зависят не только от точности и силы их военной машины, но также зависят и от нас самих. Я потому допускаю эти успехи, потому что знаю, что мы не слишком подготовлены к войне. Если бы мы вооружались как следует, тогда бы никакая сила немецкого военного механизма нас не страшила, и война поэтому сразу же обрела бы для нас наступательный характер, или же, по крайней мере, твердое стояние на месте и непропускание за нашу границу ни одного немецкого солдата...

Нам нужно было бы, ведя мирную политику, одновременно вооружаться и вооружаться, укреплять свою оборону, так как капитализм ненадежный сосед. Почти все восемьдесят процентов наших возможностей в усилении всех промышленностей мы должны были бы отдавать обороне. А покончив с капиталистическим окружением, в битвах, навязанных нам врагами, мы бы смело уж тогда могли отдаваться роскоши...

22 июня. ...Когда я включился в радиосеть, я услыхал потоки бурных маршей, которые звучали один за другим, и уж одно это необычное чередование патриотически-бодрых произведений мне рассказало о многом.

Я был поражен совпадением моих мыслей с действительностью... Ведь я только вчера вечером в дневнике писал еще раз о предугадываемой мною войне; ведь я ждал ее день на день, и теперь это случилось. Эта чудовищная правда, справедливость моих предположений были явно не по мне. Я бы хотел, чтобы лучше б я оказался не прав!..

[*С мальчишеских лет он бурно и страстно развивал свою личность во все стороны, он поспешно поглощал все науки, все искусства, все книги, всю музыку, весь мир, точно боялся опоздать куда-то. В 12-летнем возрасте он жил с ощущением, будто времени у него очень мало, а успеть надо невероятно много. Времени было мало, но ведь он не знал об этом. Он увлекался в особенности минералогией, палеонтологией, океанографией, прекрасно рисовал, его акварели были на выставке, он был влюблен в симфоническую музыку, писал романы в толстых общих тетрадях в коленкоровых переплетах. Кроме того, он закалялся физически — зимой ходил без пальто, в коротких штанах, владел приемами джиу-джитсу и, несмотря на врожденные недостатки — близорукость, некоторую глухоту и плоскостопие, — готовил себя к далеким путешествиям и географическим открытиям.
- писатель Юрий Трифонов о Льве Федотове

Несмотря на слабое здоровье, Лев настойчиво просился добровольцем на фронт. В 1943 году был призван в армию. 22 апреля 1943 года он в числе 12 осужденных военным трибуналом и трёх осужденных народным судом, с приговорами о досрочно-условном освобождении, был направлен с Казанского военно-пересыльного пункта в 31 запасную стрелковую бригаду (Марийская АССР, станция Суслонгер) — для пополнения отдельных штрафных рот. 25 июня 1943 года Лев Федотов погиб в бою в составе приданной 415 стрелковой дивизии штрафной роты у села Озёрского в Белёвском районе Тульской области (единственном в Тульской области, который был полностью освобожден лишь в 1943 году).]

* * *
Юрий Рябинкин, школьник, 15 лет, Ленинград (1925 – 1942):

...Выйдя на улицу, я заметил что-то особенное. У ворот нашего дома я увидел дворника с противогазом и красной повязкой на руке. У всех подворотен было то же самое. Милиционеры были с противогазами, и даже на всех перекрестках говорило радио. Что-то такое подсказывало мне, что по городу введено угрожающее положение.

Придя во Дворец, я застал только двоих шахматистов... Расставляя шахматы на доске, я услышал что-то новое, обернувшись, я заметил кучку ребят, столпившихся вокруг одного небольшого парнишки. Я прислушался и... замер...

– ...Вчера в 4 часа ночи германские бомбардировщики совершили налет на Киев, Житомир, Севастополь и еще куда-то – с жаром говорил паренек.– Молотов по радио выступал. Теперь у нас война с Германией!

Я просто, знаете, сел от изумления. Вот это новость! А я даже и не подозревал такой вещи. Германия! Германия вступила с нами в войну! Вот почему у всех противогазы.

* * *
Филадельф Паршинский, пенсионер, 54 года, Архангельск (1887 – после 1942)
(Был арестован в 1942 году, осужден по 58-й статье на 10 лет лишения свободы):

...День многооблачный, да и солнечный, притом теплый, потому что ветерок с юга... В 16 часов +17 °С, и в 17 часов +16 °С (аптека).

Публика с ума сходит: создают огромные очереди за черным хлебом, за сушкой [по] 6 р. 90 коп. кило (другой нет уже), за солью. Продавщица даже заругалась: «Тьфу! Что за напасть такая! Только и делаю, что подаю пакеты с солью. Даже на полминуты не могу отдать руки весам, чтобы отвесить покупателю 500 граммов твердокопченой колбасы!» Это было в 16 ч. 35 мин. на углу Карла Либкнехта и Павлина Виноградова, а булочная на углу Володарского совсем опустошенная – одни только конфеты по 43 р. кило остались да «Кава гималяйска». В магазине № 4 Гастронома лихорадочно расхватывают консервы: паштеты, тушенку, горох с говядиной и др., булок нет. Так советские граждане реагируют на речь Молотова по радио. Ломоносовская библиотека победоносно выставила фото «Линкор Марат», чтобы запугать германских летчиков, если вздумают прилететь в Архангельск.

...Пользуясь ярко-солнечной второй половиной дня, самолеты кувыркаются над Архангельском, устрашая внутренних врагов СССР (потому что внешние враги этого кувыркания не видят).

* * *
Нина Захарьева, медицинский работник, 33 года (родилась в 1908 году)
Свидетельница блокады Ленинграда:

Объявление войны слушала в вестибюле больницы имени Видемана. У телефонов стояли необычайные очереди женщин. Разговор по трафарету: «Тебя вызывают в военкомат». И слезы. Или: «Только постричься и побриться отпустили. К пяти вечера обратно».

Что чувствовала я в тот первый день войны? Только одно – необъяснимый ужас. Ужас перед грядущим. Тот, кто умер, уже не страдает. Оставаться в живых – вот что страшно.

Казалась непостижимой возможность работать, учиться, что-либо делать. Казалось, после первой же из бомбежек население будет подавлено настолько, что опустятся руки и мысль будет направлена только на одно: «Сегодня они прилетят снова!» И они прилетают.

Ночью была первая воздушная тревога. Стало страшно холодно. Стучали зубы. Я сидела на подоконнике 7-го этажа и смотрела на дымки разрывов. И была неимоверно довольна тем, что все же можно что-то увидеть. В наши-то окна – ничего. Двор – коробка. А видеть – наполовину обрести покой.

...Опасность должна быть прямо перед лицом. Смотреть на нее надо с широко открытыми глазами. Тогда не страшно. Ведь и в расстреле, наверное, самое ужасное – завязанные глаза. Нет, срывать повязку, скрестить руки, – «Ну?!» – бросить, выплюнуть это междометие в лицо врага. Гордо. С ложным убеждением свободной воли.

Отрывки; источник

Monday, June 19, 2017

Grandma's Picture Cards/ Hiroko Sogo and her 'etegami'

NHK World TV - Grandma's Picture Cards - source

They say “giving opens doors”. And one grandma knows that well.

80-year-old Hiroko Sogo makes picture cards with simple, warm illustrations and thoughtful messages. When people find a card they like, she gives it away, bringing smiles to their faces and cheering herself up. Her creations have touched the hearts of people in her town and across Japan. It's the story of authentic exchanges between a gentle grandma and people inspired by her illustrations and words.

* * *
Муж Хироко Сого умер 15 лет назад; трое детей живут отдельно, со своими семьями.
Её хобби – рисование открыток и надписей к ним, своеобразные пожелания-напутствия.

Хироко-сан начала рисовать открытки 13 лет назад, чтобы справиться с одиночеством.
Дарит свои открытки людям у входа в храм – три раза в неделю она неизменно приезжает на это место.

see photo album

* * *
She's an artist simply and affectionately known as the "Castle Grandma."

Hiroko Sogo's folk art is called "etegami" (picture letters), which combines simple images and thoughtful words on paper or postcards.
The 79-year-old's long-standing theme is Marugame Castle, which stands in her hometown on the island of Shikoku.

Using the watercolor kits her children once used, Sogo sketches seasonal flowers and birds, often seated near the moat or in front of the historic Genkansaki-gomon gate.
“I sketch everything, even fallen or withered leaves. Everything has its own beauty,” Hiroko Sogo-san said.

Her work has now finally been published in book form, titled "Oshiro no Obaachan Kokoro no Etegami” (Castle grandma’s picture letters from the heart).

As a frequent fixture at the castle, Sogo acquired the nickname of Castle Grandma and has handed out one of her pictures for free to about 12,000 people - visitors from far-flung places such as the United States, France, Norway and Burkina Faso.

The simple aphorisms she adds to each picture include, “Don’t pull another person’s leg - Lead by the hand, instead” and “Laughter is the best cosmetic.”


Sogo started sketching 12 years ago after the death of her husband, a doctor. Her favorite subjects are the wildflowers, grasses and the moat of the castle, which was constructed in the 17th century.

She held an exhibition of her works at the castle, which attracted locals as well as many tourists from Japan and overseas.

An editor at the publisher Kadokawa Corp. was impressed with her story in the Kagawa Prefecture edition of The Asahi Shimbun on April 6. The editor checked Sogo’s etegami on an electronic edition of her works and immediately offered to publish them in print form.


“She has a nice cute smile and acts as a magnet for all the people around her,” the editor said. “Each etegami in the book is almost pocket-size so the reader can keep it at hand. I hope many people will pick up the book and get lightened up by the grandma’s smile and paintings.”

- source

Sunday, June 18, 2017

Главный итог жизни: жизнь — это не благо/ Varlam Shalamov

110 лет Варламу Шаламову

В. Шаламов - Несколько моих жизней, отрывки

Мне пятьдесят семь лет. Около двадцати лет я провел в лагерях и в ссылке. По существу я еще не старый человек, время останавливается на пороге того мира, где я пробыл двадцать лет. Подземный опыт не увеличивает общий опыт жизни — там все масштабы смещены, и знания, приобретенные там, для «вольной жизни» не годятся. Человек выходит из лагеря юношей, если он юношей арестован.

В одной из статей обо мне писали, что я прошел вместе с нашей страной по всем ее рубежам. Это — удачное выражение. И я хорошо помню Первую мировую войну — «германскую» войну, мобилизацию, телеги с новобранцами, пьяный «Последний нынешней денечек», немецких военнопленных, переловивших всех городских голубей. Примерно с 1915 года голубь перестал считаться священной птицей в Вологде.

Отец очень любил хозяйство — огороды, а также кур, уток, рыбную ловлю, охоту. К рыбной ловле он меня не приучил, к охоте — еще меньше. Ненавижу охоту и по сей день и горжусь, что за всю свою жизнь не убил ни одной птицы, ни одного зверя.

Одно из страшных воспоминаний детства: улюлюкающая толпа несущихся по бульвару за удирающей красной белкой — крохотным напуганным существом — которое в конце концов убивают палками, камнями под рев, улюлюкание людей, которые в это время теряют все человеческое и сами обращаются в зверей.
Ловля таких забегавших в город белок на бульварах была традиционной городской забавой. Я видел эти страшные картины в детстве не один раз.
Вторым была смерть козы. Коза Тонька наелась какой-то дряни, заболела и умерла.
Ветеринара мы не звали, да и вряд ли были тогда какие-нибудь ветеринары.

...
Помню, были в большой моде антирелигиозные диспуты.
Я сам был участником этих диспутов. Мой отец, слепой священник, ходил сражаться за Бога. Сам я лишен религиозного чувства. Но отец мой был верующим человеком и эти выступления считал своим долгом, нравственной обязанностью.
Я водил его под руку, как поводырь. И учился крепости душевной.
Помню, как в железнодорожном клубе он, увлекшись, повернулся во время речи в сторону и говорил, говорил в кулисы, в стену, и мне стоило большого труда повернуть его к слушателям. Он увлекся и ничего не замечал.
Семья рассыпалась. Отец сидел целые дни в кресле — спал днем. Я пытался его будить — врачи сказали, что ему не надо спать. Однажды он повернулся ко мне лицом и с презрением к моей недогадливости сказал: «Дурак. Во сне-то я вижу». И этот разговор я не смогу забыть никогда.

...
Работал в газете, в журналах, написал много очерков, статей.
И очень хорошо понял, что для писателя, для поэта работа в газете — худшее из занятий. Это не разные уровни общего литературного дела. Это — разные миры. Журналист, газетный работник — это помощник своих хозяев. Писатели же — судьи времени. Лучше быть продавцом магазинным или газетным киоскером, чем в газете работать, лучше быть следователем, доктором, учителем, только не газетным работником.
Художественное изображение событий — это суд, который творит писатель над миром, который окружает его. Писатель всесилен — мертвецы поднимаются из могил и живут.
Я понял также, что в искусстве места хватит всем и не нужно тесниться и выталкивать кого-то из писательских рядов. Напиши сам, свое.

...
В ночь на 12 января 1937 года в мою дверь постучали:
— Мы к вам с обыском. Вот ордер.

Донос на меня писал брат моей жены <Борис Игнатьевич Гудзь>.
С первой тюремной минуты мне было ясно, что никаких ошибок в арестах нет, что идет планомерное истребление целой «социальной» группы — всех, — кто запомнил из русской истории последних лет не то, что в ней следовало запомнить. Камера была набита битком военными, старыми коммунистами, превращенными во «врагов народа». Каждый думал, что все — страшный сон, придет утро, все развеется и каждого пригласят на старую должность с извинениями. Но время шло — почтовым ящиком Бутырской тюрьмы служила деревянная дверь в бане. На красноватых, как будто политых человеческой кровью метлахских плитах бани Бутырской тюрьмы нельзя было нацарапать никаким инструментом ни одной черточки. Знаменитый химик позаботился о том, чтобы сделать тюремные плиты крепче стали. В допросных коридорах, на стенах «собачников» — приемных, карантинных камерах тюрьмы были зеленые стеклянные плитки такого же непробиваемого рода. Никакая краска, ни химический карандаш — ничто не ложилось на эту проклятую плитку. Можно было ведь сделать на них краткое, но важное сообщение, знак, по которому другой человек, еще остававшийся в тюрьме, мог сделать важные выводы. Но стены Бутырки были мертвыми, <стеклянными>, а вывод на прогулочном дворе не приводил обычно к цели. В тюрьме все искусно разобщены физически — так же, как в лагере люди разобщались морально, там незримые стены.
В тюрьме живет единство, дух товарищеской солидарности, но — простота отношений — два мира — разделены тюремной решеткой, а это всегда сближает и тех, надзирателей, и нас, следственных арестантов.
Люди в следственной тюрьме делятся на два рода. Подлецу, когда он попадает невиновным в тюрьму, кажется, что только один он — невиновен, — а все окружающие его — несомненные государственные преступники. Как же — их арестовало НКВД, которое никогда не ошибается. Порядочный человек, когда он попадает в тюрьму, рассуждает так: если меня могли арестовать невинно, незаслуженно, как выражались в 1969 году газеты (как будто можно в отношении репрессий применить прилагательное «незаслуженное». Репрессия есть репрессия. Это государственный акт, в котором личная вина пострадавшего имеет второстепенное значение), то и с моим соседом по камере может случиться то же самое.

...С 1937 года по 1956 год я был в заключении. Условия Севера исключают вовсе возможность писать и хранить рассказы и стихи — даже если бы «написалось». Я четыре года не держал в руках книги, газеты. Но потом оказалось, что стихи иногда можно писать и хранить.

...Осенью 1956 года я был реабилитирован, вернулся в Москву, работал в журнале «Москва», писал статьи и заметки по вопросам истории культуры, науки, искусства.

* * *
«Я пишу о лагере не больше, чем Экзюпери о небе или Мелвилл о море. Мои рассказы — это, в сущности, советы человеку, как держать себя в толпе…».
- Варлам Шаламов

* * *
Ирина Сиротинская, отрывки из воспоминаний, источник

Как говорил Варлам Тихонович: «Что мы знаем о чужом горе? Ничего. Что мы знаем о чужом счастье? Еще меньше».

«Главный итог жизни: жизнь — это не благо. Кожа моя обновилась вся — душа не обновилась...»

Кошка
Кроме моей подруги еще одно существо оказало мне протекцию при знакомстве с Варламом Тихоновичем.
Я сначала не оценила всей важности этой рекомендации, и когда большой кот настойчиво стал тереться об мои ноги, я небрежно погладила его ногой. Тогда он вспрыгнул мне на колени и стал бодать мои руки, и я его согнала без всяких церемоний, чтоб не мешал. И удивилась, когда Варлам Тихонович растроганно сказал: «Не подходит к чужим».

Он рассказал мне о другой кошке, о кошке Мухе, которая погибла в 1965 году. «Ближе ее не было у меня существа никогда. Ближе жены...»
Муха гуляла с ним вечерами, как собака. Сидела на письменном столе, когда он писал. Существо, которое не мешало, но любило.
Когда кошка пропала, Варлам Тихонович искал ее всюду, даже там, куда свозят пойманных животных. Он рассказывал об этом, дрожа всем телом. «Я вошел, меня всего трясло, там в клетках на стеллажах сидят кошки — и молчат. Все молчат. Они все поняли и готовы умереть. Я звал ее, но ее там не было».
Рабочие, что-то ремонтировавшие во дворе, сказали Варламу Тихоновичу, что закопали утром убитую кошку. По просьбе В.Т. они ее выкопали. В.Т. ее вымыл, высушил на батарее, простился с ней и похоронил.

...
«Каждый мой рассказ — пощечина сталинизму и, как всякая пощечина, имеет законы чисто мускульного характера… В рассказе отделанность не всегда отвечает намерению автора — наиболее удачные рассказы написаны набело, вернее, переписаны с черновика один раз. Так писались все лучшие мои рассказы. В них нет отделки, а законченность есть…
Все, что раньше, — все как бы толпится в мозгу, и достаточно открыть какой-то рычаг в мозгу — взять перо — и рассказ написан.
Рассказы мои представляют успешную и сознательную борьбу с тем, что называется жанром рассказа... Пощечина должна быть короткой, звонкой... Каждый мой рассказ — это абсолютная достоверность. Это достоверность документа... Для художника, для автора самое главное — это возможность высказаться — дать свободный мозг тому потоку. Сам автор — свидетель, любым своим словом, любым своим поворотом души он дает окончательную формулу, приговор. И автор волен не то что подтвердить или отвергнуть каким-то чувством или литературным суждением, но высказаться самому по-своему. Если рассказ доведен до конца, такое суждение появляется».
(1971)

Фото: Февраль 1980 года. Дом инвалидов и престарелых №9

* * *
«Что я видел и понял в лагере», отрывки

Чрезвычайную хрупкость человеческой культуры, цивилизации. Человек становился зверем через три недели — при тяжелой работе, холоде, голоде и побоях.

Понял, что человек позднее всего хранит чувство злобы. Мяса на голодном человеке хватает только на злобу — к остальному он равнодушен.

Увидел, что единственная группа людей, которая держалась хоть чуть-чуть по-человечески в голоде и надругательствах, — это религиозники — сектанты — почти все и большая часть попов.

Понял, почему человек живет не надеждами — надежд никаких не бывает, не волей — какая там воля, а инстинктом, чувством самосохранения — тем же началом, что и дерево, камень, животное.

Видел, что женщины порядочнее, самоотверженнее мужчин — на Колыме нет случаев, чтобы муж приехал за женой. А жены приезжали, многие (Фаина Рабинович, жена Кривошея). (См. очерк «Зеленый прокурор». Собр.соч., т.I, с. 531-571).

Видел ледяной карцер, вырубленный в скале, и сам в нем провел одну ночь.

Убежден, что лагерь — весь — отрицательная школа, даже час провести в нем нельзя — это час растления. Никому никогда ничего положительного лагерь не дал и не мог дать.
На всех — заключенных и вольнонаемных — лагерь действует растлевающе.

Что перейти из состояния заключенного в состояние вольного очень трудно, почти невозможно без длительной амортизации.

Что писатель должен быть иностранцем — в вопросах, которые он описывает, а если он будет хорошо знать материал — он будет писать так, что его никто не поймет.

На фото: В. Шаламов с мертвой кошкой Мухой, 1965 год
* * *
В моей жизни я получил две похвалы, которые я считаю самыми лучшими, самыми лестными. Одну – от Генерального секретаря Общества политкаторжан, бывшего эсера Александра Георгиевича Андреева, с которым я несколько месяцев вместе был в следственной камере Бутырской тюрьмы в 1937 году.
Андреев уходил раньше меня, мы поцеловались, и Андреев сказал: «Ну – Варлам Тихонович, что сказать вам на прощанье, только одно – вы можете сидеть в тюрьме».

Вторую похвалу я получил почти через двадцать лет – в ноябре 1953 года, при встрече с Пастернаком в Лаврушинском переулке: «Могу сказать вам, Варлам Тихонович, что ваше определение рифмы как поискового инструмента – это пушкинское определение. Теперь любят ссылаться на авторитеты. Вот я тоже ссылаюсь – на авторитет Пушкина». Конечно, Борис Леонидович был увлекающийся человек, и скидка тут нужна значительная, но мне было очень приятно.

источник; (1960-е)

Wednesday, June 14, 2017

We all have secrets - they are part of us

source - PostSecret: Extraordinary Confessions from Ordinary Lives

The project that captured a nation’s imagination.
The instructions were simple, but the results were extraordinary.


“You are invited to anonymously contribute a secret to a group art project. Your secret can be a regret, fear, betrayal, desire, confession, or childhood humiliation.
Reveal anything — as long as it is true and you have never shared it with anyone before.
Be brief. Be legible. Be creative.”

This book is dedicated to every person who faced their secret on a postcard, released it into a mailbox, and bravely shared it with me, the world, and themselves.

Foreword

The Most Trusted Stranger in America

I met Frank Warren after seeing PostSecret at Automatic—a Washington, D.C., arts festival. As a practicing clinical psychologist and art gallery owner with an eye toward the psychological and healing aspects of art, I was looking for new artists to show at my gallery. At the PostSecret installation, I saw three rows of postcards, each with a taboo thought, each with artistic images, carefully clipped to display wires. There hung dozens of anonymous secrets on public display.

“This is one of the most amazing projects I have ever seen,” I said to my husband. “I’ve got to have this in the gallery.” Without pausing, my husband looked at me with worry. “Do you think the person who is doing this is safe?” he asked.

Frank, it turns out, is very safe. A father, husband, and business owner, he has no formal art background or training and refers to himself as an “accidental artist.” Four years ago Frank experienced an emotional crisis in his life. Developing a passion for postcard art projects was how he worked through it. It became his personal experience of healing through art. He doesn’t like to think too much about the origin or meanings of his postcard art works. He likens it to trying to understand why a joke is funny; the magic may be lost in the attempt to analyze it.
He does know this:
While at camp, when he was nine years old, he wrote a postcard to his family. He arrived home before the card did. Receiving it seemed magical and felt deeply meaningful to him. He had intercepted a message from himself as he had been days earlier. As he considers the event now, he believes those themes of home, understanding our changing identities, and self-communication held long-term inspiration.

Why is PostSecret so appealing? It is because Frank has tapped into the universal stuff of being human—the collective, often unconscious level of existence that defies age, culture, gender, economics, and so on. From this universal level come great and timeless works of art: theater, music, dance, visual art, and literature. At this universal level lie the depths of spirituality: mythological tales, sacred text, and ritual. Also from this universal level comes direct access to healing and personal transformation. Although in Western cultures we act as though there is a separation, there is no separation of the arts from spirituality or healing.

By participating in PostSecret, we all are invited into that collective level to become artists—free to explore and share private aspects of ourselves creatively, both through writing and through the alternative language of visual art. Whether we are PostSecret creators or viewers, we are affected and changed by experiencing the creative process and interacting with the resulting works of art.

The project also invites us into the collective level to heal ourselves, healing that has several characteristics similar to psychotherapy. For example, the prominent themes in PostSecret mirror some of the reasons people are drawn to psychotherapy:
seeking relief from suffering;
sharing painful experiences (especially concerning difficulties in relationships or feelings of isolation);
expressing shame and anxiety about aspects of self that are difficult to face;
and admitting ones impulses, fears, and fantasies.
Although many of the secrets are about psychological pain, the grist for the mill in psychotherapy, others are hopeful, optimistic, or even humorous. Hope and humor are certainly important aspects of the psychotherapeutic process as well.

In PostSecret, by being asked to share a secret, we are invited to journey into our depths, perhaps into the unconscious mind, beneath the level of our awareness at the moment. Perhaps we venture into the preconscious where our secrets are already on the verge of awareness and emergence, or maybe into the conscious, where our secrets are being held back, ready to be let out under the right circumstances. As in psychotherapy, we are provided with a projective screen onto which anything can be placed and viewed. In this case, it is the postcard.

Also, as in psychotherapy, there is an action element in PostSecret. There is something that we can do—fill out the postcard. Reading the postcards is also a form of taking action. Something might change. There is hope. My patients often tell me how much better they feel after making the phone call to arrange for the first therapy appointment or after the first psychotherapy session. They have taken action toward healing; they feel hopeful that their lives will improve.
Both in psychotherapy and in PostSecret, the goal is to bring experience to conscious awareness and to express what is deepest inside and not have it be the end of the world. The goal is to make inner experience concrete by placing it outside the self. This exercise gives us the potential and the opportunity for self-reflection, for self-acceptance, for increased understanding about the self, and for healing and personal growth.

PostSecret is even briefer than the briefest of psychotherapies. The healing experience in PostSecret is bite-size, manageable. One postcard, one shared aspect of self, the secret, shared in a structured way, shared as part of an art project that may slip quietly under the radar of the psychological defenses. Release the secret onto the card, then release the card to Frank by mailing it, and notice what happens inside.

Albeit an anonymous process, PostSecret also shares some characteristics of the healing relationship with psychotherapy. At the foundation of psychotherapy is relationship, no matter the technique. It is about one human being expressing authentic caring and concern for another, offering comfort, witness, acceptance, assistance, and hope. When you send the postcard to Frank, he is on the other end to receive it. The same person who has offered us an opportunity to share has taken an interest in us and is there for us, unconditionally.

In PostSecret, art and healing are one, brilliantly condensed into the elegant simplicity of filling out a postcard. All for the price of a 37-cent stamp.

Frank told me recently, “There are times when I feel like this project has chosen me and not the other way around, and at times it feels like it may have picked the wrong person.” Or maybe it has found exactly the right person.

Anne C. Fisher, Ph.D.
August 2005

* * *
Introduction

In November 2004, I printed 3,000 postcards inviting people to share a secret with me: something that was true, something they had never told anyone. I handed out these cards at subway stations, I left them in art galleries, and I slipped them between the pages of library books. Then, slowly, secrets began to find their way to my mailbox.

After several weeks I stopped passing out postcards but secrets kept coming. Homemade postcards made from cardboard, old photographs, wedding invitations, and other personal items artfully decorated arrived from all over the world. Some of the secrets were written in Portuguese, French, German, Hebrew, and even Braille.

One of the first PostSecrets I received looked like nothing more than a worn postcard filled with two shopping lists. But squeezed into the corner was a soulful admission, “I am still struggling with what I’ve become.

Like fingerprints, no two secrets are identical, but every secret has a story behind it. From the clues on this card, I imagined that this person had an internal struggle about sharing the secret. It was so difficult that they tried to use up the postcard as a shopping list, twice. But the urge to reconcile with a painful personal truth was so strong that they were ultimately able to find the courage to share it.

Secrets have stories; they can also offer truths. After seeing thousands of secrets, I understand that sometimes when we believe we are keeping a secret, that secret is actually keeping us. A New Zealander recently wrote the following about what they had learned from the PostSecret project, “The things that make us feel so abnormal are actually the things that make us all the same.

I invite you to contemplate each of the shared secrets in these pages: to imagine the stories behind the personal revelations and to search for the meaning they hold. As you read these postcards you may not only be surprised by what you learn about others, but also reminded of your own secrets that have been hiding. That is what happened to me.

After reading one particular PostSecret, I was reminded of a childhood humiliation—something that happened to me more than thirty years ago. I never thought of it as a secret, yet I had never told anyone about it. From a memory that felt fresh, I chose my words carefully and expressed my secret on a postcard. I shared it with my wife and daughter. The next day, I went to the post office, and physically let it go into a mailbox. I walked away feeling lighter.

I like to think that this project germinated from that secret I kept buried for most of my life. At a level below my awareness, I needed to share it, but I was not brave enough to do it alone. So I found myself inviting others at galleries and libraries to first share their secrets with me. And when their postcards found me, I was able to find the courage to identify my secret and share it too.
We all have secrets: fears, regrets, hopes, beliefs, fantasies, betrayals, humiliations. We may not always recognize them but they are part of us—like the dreams we can’t always recall in the morning light.

Some of the most beautiful postcards in this collection came from very painful feelings and memories. I believe that each one of us has the ability to discover, share, and grow our own dark secrets into something meaningful and beautiful.

- Frank

See also: PostSecret project

Saturday, June 10, 2017

If life seems jolly rotten...Classic excellence



Cheer up, Brian
You know what they say...

Some things in life are bad
They can really make you mad
Other things just make you swear and curse
When you're chewing on life's gristle
Don't grumble, give a whistle
And this'll help things turn out for the best

And always look on the bright side of life
Always look on the light side of life

If life seems jolly rotten
There's something you've forgotten
And that's to laugh and smile and dance and sing
When you're feeling in the dumps
Don't be silly chumps
Just purse your lips and whistle, that's the thing

And always look on the bright side of life
Come on!
Always look on the right side of life

For life is quite absurd
And death's the final word
You must always face the curtain with a bow
Forget about your sin
Give the audience a grin
Enjoy it, it's your last chance anyhow

So, always look on the bright side of death
A-just before you draw your terminal breath

Life's a piece of shit
When you look at it
Life's a laugh and death's a joke, it's true
You'll see it's all a show
Keep 'em laughing as you go
Just remember that the last laugh is on you

And always look on the bright side of life
Always look on the right side of life

C'mon Brian, cheer up!

Always look on the bright side of life
Always look on the bright side of life

Worse things happen at sea, you know
Always look on the bright side of life

I mean, what have you got to lose
You know, you come from nothing, you're going back to nothing
What have you lost? Nothing!

Always look on the right side of life...

Nothing will come from nothing, you know what they say?
Cheer up you old bugger, c'mon give us a grin!
There you are, see, it's the end of the film
Incidentally, this record is available in the foyer
Some of us have to got live as well, you know
Who do you think pays for all this rubbish
They're not gonna make their money back, you know
I told them, I said to them, Bernie, I said they'll never make their money back

Tuesday, May 16, 2017

музыка превратилась в фон/ Artemy Troitsky, from interview

Артемий Троицкий, отрывки из интервью:

Молодежь сейчас музыкой не увлечена. Музыка из стихии бунта превратилась в стихию конформизма. Она превратилась просто в фон.

[...]
С кем из мертвых или живых знаменитостей Вы хотели бы посидеть допоздна за бутылкой хорошего вина?

С Башлачевым, с Сергеем Курехиным, с которым мы не раз за ней сиживали. И говорили мы с ним обо всем очень много. Потом поссорились очень сильно. А потом он умер. И я даже не успел с ним попрощаться. Я бы дорого дал за то, чтобы снова с ним встретиться. Но, думаю, на том свете это произойдет, и тогда мы с ним там посидим. Я не исключаю существования загробной жизни, правда, по поводу вина там не знаю…

Я как только услышал его песни, сразу понял, что Башлачев это не просто большой поэт, а настоящий, сертифицированный гений. Мы с Леней Парфеновым были первыми его слушателями. Это было в городе Череповце, в сентябре 1984 года. И это один из самых незабываемых эпизодов моей жизни, когда я, будучи совершенно неподготовленным, услышал Александра Башлачева. Он меня потряс по самые глубины. Ни записи, ни напечатанные на бумаге его стихи совершенно не могут передать тот градус проникновения, когда ты слышал его живьем! Его влияние было непередаваемым, мощнейшим! Дар на него накатил неожиданно и точно так же, совершенно не вовремя, его оставил, это так….
Какие можно из этого сделать выводы, я не знаю.

Я англофил. Люблю английские музыку, культуру, кинематограф, образ жизни, который основан на том принципе, чтобы жить и давать жить другим, не вмешиваться в личное пространство окружающих вас людей, для меня это очень важно.
Мне жаль, что Россия – Зазеркалье Англии, где все с точностью до наоборот.

Monday, May 08, 2017

«Колорадская» ленточка или красный мак/ Poppies Vs. Ribbons

В 2014 году в Украине впервые на официальных мероприятиях, посвященных годовщине завершения Второй мировой войны в Европе и победы над нацизмом, будет использован европейский символ — красный мак.
источник

* * *
«Колорадская» ленточка VS красный мак: кто победит?
8 мая 2017
Ярослав Грицак (ученый, историк, публицист, профессор Украинского католического университета):

«Боюсь, что это произойдет не скоро. Есть прекрасные фронтовые воспоминания Николая Никулина, ученого из "Эрмитажа", который молодым парнем прошел через войну. Свои воспоминания он начал писать в 1975 году, посетив поле битвы с массовыми захоронениями останков своих бывших однополчан. Он вывел одну простую формулу: на войне погибают те, кто лучше, честные, интеллигентные и умные. Потери Красной армии превосходили немецкие в 7-10 раз, потому что солдат не жалели, и вместо маневров или обходов с флангов отправляли их прямо под пулеметы, чтобы завалить немцев трупами — иначе воевать не умели и не хотели. Живыми и невредимыми оставались преимущественно те, кто видели фронт издалека, были при штабах, а после войны, обзаведясь животиками и медалями, рассказывали, как героически они воевали, и о том, что большие потери были неизбежны. Из-за такой "селекции наоборот", как предсказывал Никулин, в XXI веке мы будем иметь большие проблемы, потому что эти люди с медалями воссоздадут себе подобных.

Поэтому смена поколений мало что изменит, если не изменяться сами обстоятельства. Я все время повторяю тезис: прошлое можно преодолеть не историческими законами — прошлое меняется радикальными реформами. В первую очередь, политическими реформами, которые уничтожают монополию государства на экономику.

Есть один очень достоверный показатель развития страны — им является средняя продолжительность жизни. В Украине, как и в России, этот показатель сейчас один из худших в Европе. Пока к людям относятся как к "расходному материалу" — потому что "русские бабы еще нарожают" — и пока люди не начнут жить долгой и достойной жизнью, до тех пор "колорадская" лента неистребима».
источник

Friday, April 28, 2017

о какой-то старой жизни нашей превращенной в анекдот/Maria Stepanova, interview, 2017

источник: Мария Степанова: «Прошлое становится чем-то вроде новой религии»; отрывки

Сама я всегда считала, что аудитория стихов по своей природе невелика: тиражи пушкинского времени почти не отличаются от нынешних, то же было и в начале XX века, пятьсот экземпляров, ну тысяча-две. С другой стороны, сейчас что-то ощутимо меняется; несколько поэтических вечеров, которые устраивала Colta.ru, вдруг, против всяких наших ожиданий, собрали не десятки, а сотни слушателей. Это, конечно, не только стихов касается — лекции InLiberty об этике собирают те же сотни, выставку Серова штурмуют, как в советские годы пивной ларек. В воздухе висит ощущение запроса — словно люди шарят в пространстве в поисках решения для своих внутренних задач. В такие времена стихи вдруг начинают читать даже те, кому это и в голову не приходило. Для меня это одна из примет того, что принято называть интересными временами. Не знаю, стоит ли такому радоваться.

...любое внешнее быстро становится внутренним, любое высказывание политично (и уклонение от высказывания тоже). В книжке есть важный для меня текст, написанный в 2014 и 2015 годах и связанный с войной в Украине, — это две поэмы, одна называется «Spolia», вторая — «Война зверей и животных». Вот они — результат встряски, атмосферной перемены, которую нельзя было не заметить и которая касалась для меня всего — в первую очередь того, как работают, извините за выражение, текстопорождающие механизмы. Это был сильный опыт, хотя не уверена, что хотела бы его повторить.

Кто нам сказал, что длинный текст непременно скучный, а короткий интересный? Я, кстати, помню, как мне объясняли лет десять назад, что журналистский текст, написанный для интернета, непременно должен быть коротким. Три тысячи знаков, максимум пять, никаких кучерявостей, бодро, прямо, по делу. Мы на «Кольте» печатали потом и материалы по пятьдесят тысяч знаков, которые собирали огромные аудитории — и тексты в пять абзацев, которые были решительно никому не нужны, кроме нас самих, и убедились в том, что объем не значит ровным счетом ничего. Вопрос в том, какие зоны намагничены сейчас читательским интересом. Вот роман, кажется, совершенно размагнитился. Со стихами — с хорошими стихами — этого не происходит пока: они экономичней, там другая степень сжатия, другой временной режим.

На Западе роман — часть развлекательной индустрии, стратифицированной и простроенной, и его задача простая — принести читателю удовольствие. Оно, удовольствие, может быть разным; но важно, что производство аффекта поставлено на конвейер. Вот сериалы, вот голливудское кино, вот кино, так сказать, не для всех. Вот исторические романы, детективные, любовные, а вот полка «качественной литературы» — с Франзеном, Остером и Каннингемом. Все они не меняют представления о мире, а подтверждают то априорное знание, которое у нас уже есть. И это всех устраивает. В России по старинке от прозы принято ждать откровения, руководства к действию — но на самом-то деле актуальность, эта горячая картофелина, давно в других руках.

— Каково это — при жизни стать предметом серьезной филологической рефлексии?
М.С.: ...в их интерпретациях есть невероятная щедрость понимания, которая обогащает сам текст, он на глазах становится лучше, обнаруживает дополнительные смыслы и коридоры. Когда тебя так читают, это огромный подарок для любого автора: потому что это чтение, если можно так сказать, навырост — оно не просто показывает планку, до которой можно попробовать допрыгнуть, но и задает направление движения на годы вперед.

Печатался, писал при советской власти — значит, советский поэт, как бы ты к этой власти ни относился. Тут можно было бы, подумав, и согласиться — просто потому, что новая власть настолько определяла условия существования, сам состав воздуха, что любой текст в каком-то смысле был вызван к жизни именно ею. Иногда по доброй воле, в рамках влюбленного сотрудничества, как у Маяковского или Платонова, иногда исподволь, как у Мандельштама. Все они — прямой результат истории, определенной (невероятной, немыслимой еще за двадцать лет до того) констелляции обстоятельств. Другое дело, что такого рода обобщения играют на руку современному российскому государству, которое с удовольствием демонстрирует, что для него нет разницы между Советским Союзом и царской Россией, между теми, кого убили, и теми, кто на них доносил, теми, кто эту власть идеализировал, и теми, кто ее ненавидел. Оно, государство, ощущает себя законным наследником и правопреемником всех, кто когда-то жил на этой земле — что немного или очень напоминает самоощущение помещика павловских или екатерининских времен: крепостные и все, что они производят, включая детей или картины, принадлежит барину. В этой логике сотрудник спецслужбы, курировавший Довлатова, водит теперь экскурсии по дому, где жил писатель, а здание ФСБ (ГПУ, НКВД, КГБ) признано памятником культуры — ведь там допрашивали и пытали таких замечательных авторов!

Меня страшно интересует стихия советского и то, как она проникает в художественные тексты самой разной окраски, самого неожиданного устройства. Я, конечно, убеждена в том, что никакая девальвация не бывает окончательной — другое дело, что никакая актуализация не способна воскресить вещи в их начальной полноте, и хорошо, что так. Стихи Бориса Слуцкого или Павла Васильева из сегодняшнего дня читаются иначе; вещи, изначально очень далекие друг от друга, вдруг обнаруживают неожиданные сходства. История советской литературы — как мало какая другая — это ведь декларация о намерениях, каталог несбывшихся надежд, в том числе на полную перемену человеческого устройства. Из сегодняшнего дня это читается как единый, слитный текст, написанный всеми сразу — такой подземный гул необратимых перемен.

...при желании все что угодно можно сравнить со всем чем угодно, и всегда есть какое-то количество поверхностных сходств и совпадений, которые дают возможность сравнивать нашу нынешнюю ситуацию с любой другой. Это носится в воздухе, в связи с сегодняшним днем одновременно говорят про застой и про оттепель, и про 1930-е, и про 1910-е, да. Власть с ее реконструкторскими проектами тоже любит эту игру и пытается по-своему переписывать правила. Мне странно, что мало кто вспоминает в этом контексте про Вену рубежа веков: тоже очень похоже, если хочется рифм — политическая апатия, отказ от общественной активности, цветение всяческих искусств, одновременно — национализм, на который все, как воспитанные люди, стараются не обращать внимания… В каком-то смысле многие сюжеты, которые кажутся нам неотъемлемой принадлежностью современности, были опробованы в тогдашней Европе, и в гораздо более жесткой форме: с тюремными сроками за журналистские тексты, с террористическими актами в кафе, со студентами, которые впятером собирали бомбы на чердаках. По сравнению с этим наша сегодняшняя история, по счастью, довольно-таки вегетарианская. И это, может быть, важно — как важно искать и нащупывать любые точки различия, которые выбивают нас из коридора предсказуемости, из унылого «плавали, знаем». То есть все, что делает нас другими, непохожими на людей старого мира — наш шанс выбраться и зажить собственной, незаемной жизнью.

В финале набоковского «Приглашения на казнь» сама гибель оборачивается таким освобождением, долгожданным побегом из тюрьмы на родину, к тем, кто на меня похож. Казнь или освобождение — но рисунок, сделанный на стенке тюремной камеры, можно забрать с собой только вместе со стенкой, вместе со всей тюрьмой, если угодно. Я сейчас была — несколько дней назад — в Трубецком бастионе Петропавловской крепости; там есть фотографии настенных граффити столетней давности — женщина с папироской, какие-то слова, фразы. И — довольно крупный и детальный план самого этого бастиона с камерами и коридорами. Меня это как-то тяжело поразило: это такая жутковатая матрешка — тюрьма, нарисованная на стене тюрьмы, и при желании можно отыскать на плане эту самую стенку, где будет нарисован такой же план, только поменьше, и так до бесконечности, до скончания века, без исхода.

Когда я — давным-давно — говорила о том, что наши занятия искусством — это такое рисование на стенке тюремной камеры, которую придется покинуть, как ты к ней ни привык, я имела в виду не тоскливое ожидание небытия, а надежду выйти наконец на волю. И оставить за спиной — с сожалением или без — все то, что развлекало, нравилось, скрашивало жизнь там. [см. Ничего, на самом деле, не сохранить] Надежда на что-то новое, еще невиданное, о которой вы говорите, она ведь подразумевает готовность расстаться со своим багажом, с грузом сравнений, аналогий, способов понимать. Это трудно, особенно сейчас, когда прошлое становится чем-то вроде новой религии; только что видела, как на каком-то фейсбучном форуме в четыре горла осуждали женщину, которая собралась продавать бабушкину икону. «Как можно! Я бы никогда! Подумайте о своих внуках» и все такое. Попытка расстаться с прошлым, буквальная или метафорическая, вызывает бурный и не вполне осознанный протест. [см. Отсутствие тоски по новому]

***
бабочки резные дверцы
не откроются вперед-назад
чтобы ты вытягивала сердце
и на цыпочках заглядывала в сад

не качнется анфилада
не прогнется антресоль
напоследок зренье добежав из сада
разуму сказало: хватит не мусоль

и теперь короткими ночами
еле свет успев перевести
суд идет мы с ним еще в начале
копошится мозг в кости

прокурор с промокшими висками
сыплет воду в слюдяной стакан
и она лежит на скатерти кусками
неграненых умбрий и тоскан

мозг в кости перележавший кашей
запевает и поет
о какой-то старой жизни нашей
превращенной в анекдот

так как будто мы не мыши не обмылки
не обмирки сброшенные в таз
и пивные толстогубые бутылки
протрубили и за нас

...количество малоизвестных авторов (или вовсе неизвестных, или тех, кто был знаменитым когда-то и начисто забыт сейчас), писавших по-английски, таково, что хватит на много лет поисков и открытий. В этом смысле России и повезло, и не повезло: предметный ряд гораздо короче, всего меньше, и любая новая находка — поразительное событие, что-то вроде чуда. Это интересный сюжет: сложно представить себе, что начитанный человек, живущий в России, не знает о существовании Кузмина (или даже «Турдейской Манон» Петрова). Но того же Зебальда за границей знают не все: нет обязательной повестки, книг, писателей, читателей слишком много и они не всегда встречаются. Оно и замечательно в своем роде, потому что можно бесконечно искать и находить что-то новое для себя. Вот я сейчас взахлеб читаю переведенный Полом Остером сборник афоризмов Жозефа Жубера, который родился в 1754-м, умер в 1817-м, — но по способу думать больше всего похож не на Дидро с Вольтером, а на Шестова и Чорана.

Если совсем вкратце, это [следующая книга Степановой] такой диковатый гибрид, вроде кентавра или минотавра: не фикшн, не нон-фикшн, что-то серединное. Она называется «Памяти памяти» — и я там пытаюсь замолвить слово за мертвых, за тех, кого толком некому защитить, потому что смерть сделала их бесправными, от их лица можно утверждать все что угодно, их фотографиями можно украшать пасхальные открытки, их жизненные истории можно сделать сюжетами романов и сериалов, и у них нет возможности возмутиться или согласиться. [// Нарушенные завещания Кундеры]
Я делаю там разные предположения о структуре наших отношений с прошлым, с памятью, со старым миром; рассказываю и какое-то количество историй, некоторые из них имеют отношение к моей собственной семье, другие кажутся мне важными, почти образцовыми примерами работы с прошлым, которая обходится без насилия и подтасовок. В общем, странная такая книжка с кучей героев и без жанровой принадлежности, она не исследование и не роман — скорее романс. Так я ее и назову: «Памяти памяти», подзаголовок — романс.

фото - с ФБ страницы Марии Степановой

Tuesday, April 18, 2017

Healing power of positive thinking

First of all, thinking is "real" medicine, as proven by the placebo effect. When given a sugar pill in place of a prescription drug, an average of 30% of subjects will show a positive response. What causes this response isn't a physical substance but the activity of the mind-body connection. Expectations are powerful. If you think you've been given a drug that will make you better, often that is enough to make you better.

The real point isn't to rescue a dying patient but to maintain wellness... The upshot is that medicine cannot be definitive on how mood affects wellness. But if I wanted to enhance a state of wellness before symptoms of illness appeared, there is much to be gained and no risks involved in trying to reach the best state of mind possible.

source

* * *
There are now several lines of research suggesting that our mental perception of the world constantly informs and guides our immune system in a way that makes us better able to respond to future threats.

"Inflammation is partly regulated by the hormone cortisol and when cortisol is not allowed to serve this function, inflammation can get out of control …
The immune system's ability to regulate inflammation predicts who will develop a cold, but more importantly it provides an explanation of how stress can promote disease.
When under stress, cells of the immune system are unable to respond to hormonal control, and consequently, produce levels of inflammation that promote disease.
Because inflammation plays a role in many diseases such as cardiovascular, asthma and autoimmune disorders, this model suggests why stress impacts them as well."

"Placebo painkillers can trigger the release of natural pain-relieving chemicals called endorphins. Patients with Parkinson's disease respond to placebos with a flood of dopamine.
Fake oxygen, given to someone at altitude, has been shown to cut levels of neurotransmitters called prostaglandins (which dilate blood vessels, among other things, and are responsible for many of the symptoms of altitude sickness)."

• Deal With Your Feelings Head-On: You may be tempted to run from your pain or hide from it (think overworking or substance abuse). A better option is to face your feelings, accept them and feel them. Only then will you be able to move past them.

• Let Go of Guilt. If you made mistakes in your past relationship, say your apologies, if necessary. Then, let go of the guilt and move on. The Emotional Freedom Techniques (EFT) can be very effective in helping you to do this.

• Be Easy on Yourself: Allow yourself to fully experience all the emotions that come along with it and don't judge yourself when you need extra time to process them.

• Immerse Yourself in Your Creative Passions: If you love to write, sing, dance or create in another way, allow yourself to become lost in the creative process. It will help you to express your thoughts and emotions in a healthy, productive way.

• Choose a Positive Mindset: Remaining negative won't help you in the long run. Make a choice each day to look on the bright side and be open to positive new beginnings.

*
"10 Keys to Happier Living," which together spell out the acronym GREAT DREAM:

• Giving: do things for others

• Relating: connect with people

• Exercising: take care of your body

• Appreciating: notice the world around you

• Trying out: keep learning new things

• Direction: have goals to look forward to

• Resilience: find ways to bounce back

• Emotion: take a positive approach

• Acceptance: be comfortable with who you are

• Meaning: be part of something bigger

source

Saturday, April 15, 2017

once you think you are going to die you do start to live your life in a different way

source: Banking to Buddhism: Lessons from a woman who left city for Bhutan
extracts

In September 1997, Emma Slade completely overhauled her life.

A Cambridge graduate and chartered financial accountant at a fund management company working in Hong Kong – and previously New York and London – a business trip to Jakarta provided the context for her life-change.

Taking a break from the back-to-back meetings to unwind in her four star hotel, Slade [to the right: she "as a hugely successfully, articulate, well-dressed banker"] opened her room door and came face-to-face with a gunman. After prodding the gun to her chest and leading her back into the room, where he raided through her belongings and jewelry, she ended up in the room with him for three hours believing these were her final hours alive. Armed police eventually swooped into save her thus triggering a complete reversal of her life.

“The biggest impact for me was post-traumatic stress disorder. I’ve tried to make people understand what having this feels like including the confusion of the past and the present, there is no separation.

“But, mainly, I felt a great deal of compassion and sorrow for the man who had held me captive because he came out of the situation worse than I did, to be honest… the biggest impact was this feeling of concern and compassion for him.”
Following the burglary, Indonesian police showed Slade a picture of the partially-nude hostage taker surrounded by a pool of blood, an image firmly etched on her brain for years later.
“I didn’t feel any anger or hatred towards him. I just felt a huge sorrow for the suffering of this situation,” she says.
“I do think that incident propelled me to a different part, otherwise I would have carried on as a hugely successfully, articulate, well-dressed banker… once you think you are going to die you do start to live your life in a different way.”
I wanted to explore more what it is to be a human being and what is this strange feeling of kindness we can have to each other even in these situations.”

Slade had therapy and visited a rehabilitation centre for hostages in order to tackle her PTSD before completely abandoning her financial career.
“I just felt I was worth more than that because I had not died,” she says. “I had survived this experience and I wanted to explore more of what I could potentially do with my life.”
She travelled the world for a few years, discovering yoga – which was not the popular health regime it is now. She returned to the UK basing herself in Somerset where she meditated intensively on her own for three months describing this stint as the point where she had "completely healed".

Slade visited Bhutan for the first time in 2011.
She now splits her time between her hometown of Whistable, Kent and Bhutan, where her Buddhist instructor is. She learns Tibetan, has founded a charity for disabled children in Bhutan (of which the royalties from her new book will go to) and hopes to reside there permanently on a long-term retreat.


She is currently the only western woman to have been ordained as a nun in Bhutan.

• “When you’re working in the city the focus is often on how much money you are earning, what you can buy, how successful you are etc… there is no real inner understanding… There is a void inside, there is no development apart from a hap-hazard feeling that you want to be a nice person, there is nothing properly trained there."

• “I wanted to be successful and do well, I wanted to get high marks and good bonuses and I thought when that happened I would be happy. I thought one would lead to the other and obviously I didn’t find it to be the case."

• Undertaking a vow of celibacy, which is Buddhist monk and nun custom:
“Most people’s idea of happiness is inextricably linked with the idea of finding someone they love and they spend the rest of their life with. That is what the idea is in the West, by saying no I’m saying my happiness is not about finding that person. That’s quite a big statement, let alone no sex… to say I do not believe that is the way for me in this life is a big decision.”

• “Difficulty isn’t the end of your life, it could be the start of something. Ironically enough, I am deeply grateful the [hostage situation] happened otherwise I would just have carried on in that way acquiring more suits and staying in fancier hotels on business trips. That was never going to bring me to the person I have become now. It was like being a confused child, wanting lots of toys.”

Slade has been a practising nun for five years after her Llama in Bhutan instructed her to. During her studies she has completed 440,000 Buddhist practices – equating to 8 hours per day. She is currently working towards a three-year long retreat in the Himalayas.

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...